Глава 7

Назар. Чёртова гостевая кровать, пожалуй, была создана где-то в подвалах Инквизиции. Просыпаюсь я снова разбитый, помятый, и боль ощущаю даже в тех мышцах, о существовании которых раньше не догадывался. А ведь я регулярно тренируюсь! Встаю, с хрустом в пояснице разгибаюсь и принимаю судьбоносное решение выкинуть матрас, сжечь каркас и, пожалуй, на всякий случай вызвать экзорциста, чтобы даже духу этой страшной мебели здесь не осталось. Нет, далеко не всегда дизайнерские решения являются жизнеспособными, и эта адская постель – прямое тому подтверждение. Растираю лицо, нащупываю на полу трико и, шаркая как столетний старик, ползу в сторону кухни. А там… Картина маслом! Мирослава, подтащив к плите барный стул, кашеварит что-то, помешивая серую бурду в ковшике. Рыжие искры волос, серьёзный вид, гордо вздёрнутый носик. – Что это ты выдумала? – Завтрак нам готовлю, – Мира взмахивает в воздухе ложкой, как дирижёр. – И чем же заслужил такую честь? – Секрет, – улыбается загадочно. Вся она из этих тайн и загадок и загадок состоит, прямо как мать. Варю кофе, ставлю чайник. Мира раскладывает по тарелкам свою странную стряпню и гордо водружает на стол. – Это каша или клей? – Возвращаю ей её вчерашнюю издёвку? Девчонка стреляет в меня суровым взглядом. – Видимо, этим я пошла в тебя. Мама-то хорошо готовит. – О, ну как же, всё плохое – в папу, – театрально воздаю руки к потолку. Мира косится на тарелки с завтраком. – А может, это только на вид плохо, а на вкус ничего? – Давай рискнём. Садимся за стол. – Ты пробуешь первый, – шепчет Мира. – Ты первая. – Нет, ты. – Почему я? – Потому что старый и своё отжил, – серьёзно. – Из уважения к моему почтенному возрасту предлагаю сделать это одновременно. На счёт «три». – Согласна. – Раз… Два… На счёт три синхронно суём ложки в рот. Секунда жуём, прислушиваясь к ощущениям. Господь всемогущий, что за гадость? Мои вкусовые почки посылают сигнал SOS. Мысленно подписываю завещание. Натягиваю улыбку: «всё ок, отлично!» Мира зеркалит мою гримасу и вытягивает большой палец вверх. Выдерживаем пять, шесть… Мира сдаётся первой, соскакивает, плюётся в раковину. – Фу, нет, это мерзость! Глотаю. Запиваю крепким кофе. – Но ты старалась. – Без мамы мы обречены, – вздыхает грустно. – Прорвёмся! Пицца лечит любые шрамы. Как тебе идея? – Я за! Оформляю заказ. Едва успеваю отложить телефон, как в дверь звонят. – Что, уже? – Удивляется Мира. – Сомневаюсь. Иду открывать. На пороге – Гордей, с висящем в кенгуру Мироном. Рядом – жена его Добромира, сверкающая строгим прищуром. – Привет, любимая семья, – закатываю глаза. Добромира прёт словно танк в квартиру, отталкивая меня плечом. – Гордей сказал, у тебя здесь ребёнок. – Лапуля, а как же поздороваться? – Я должна убедиться, что девочка не пала жертвой твоей безответственности. – Вот за что я тебя люблю, так это за твою высокую оценку моих моральных качеств, – фыркаю. – Ты из ничего можешь устроить хаос, – пожимает она плечами и исчезает в кухне. Гордей, держа Мирона на руках, тоже проходит. – Сорян, братец, но как только она узнала о твоей потенциальной дочери, её было не остановить. – Дочь больше не потенциальная. Результаты из лаборатории пришли, я реально её отец. Из кухни доносится смех Добромиры и Мирославы. А со мной дочка так не хихикает… И это неожиданно остро царапает. Веду Гордея в гостиную, усаживаемся на противоположные стороны дивана. Маленький Мироша пытается откусить папе нос, хватает за густую бороду, слюнявит щеки. Моя Мирослава была такой же когда-то… А я это все пропустил. Почему Вася не сказала о ребёнке раньше? – Ну, и что ты собираешься делать дальше с девочкой? – Гордей кивает в сторону кухни. – Вопрос не в том, что делать с девочкой. Вопрос – что делать с её матерью. – А что с ней? – Именно это я и пытаюсь выяснить. Пробиваю все клиники. Судя по всему, она больна, но чем и как давно – не ясно. Знаю только, что дело серьезно. И Миру она привезла мне не просто так, а на случай, если… Закончить не получается. Мысль о том, что из своего отпуска Вася может просто не вернуться, вызывает отторжение и волну мурашек по позвоночнику. – А почему она у тебя помощи не попросила? – Гордей перехватывает поудобней сына, который пытается обмусолить манжету его рубашки. – Не знаю. Гордая, видимо. – Я знаю это чувство. Гордость очень сложно переступить и переломить. У тебя уже есть план? – Есть. Но очень важно чтобы Василиса не противилась. Все-таки она вменяема и дееспособна, и ее отказа будет достаточно, чтобы свести все мои усилия на нет. Юридически я ноль. Нужны её подписи. – Просто сделай её недееспособной, делов-то. Два дня мне дай, и у тебя на руках будут все нужные бумажки. Вуаля, и ты рулишь лечением. – Нет, не сработает это. После лечения она меня похоронит. Не захочет меня больше видеть и знать. – А для тебя это важно? – Брат играет бровями. Подвисаю. Важно. А почему? Хороший вопрос. Наверное, потому что одним своим коротким появлением Василиса вскрыла меня, как ржавую консервную банку, всколыхнула то, что было давно похоронено внутри под грудой обид и недосказанностей. А теперь оно всплыло на поверхность и зудит в сердце так, что хочется почесать грудину. Гордей молча ждёт от меня слов, но я не могу выдавить из себя ничего. – Делай как знаешь, брат. Но если надумаешь – мое предложение в силе. Да, это обидит Василису, но ты сможешь сам принимать решения о её здоровье. И, возможно, именно это сейчас и есть самый разумный вариант. Из кухни, довольные и счастливые, выходят Добромира и Мирослава. – Пап, а мы с тётей Мирой завтрак приготовили. Съедобный! – О-о-о! – Так, мужчины, живо мыть руки и за стол, – командует Добромира. Послушно плетёмся все за стол. Ладно, сначала съедобный завтрак, а потом решу, что делать с Василисой…