Глава 12

Дарья руководила посадкой картофеля.

– Ровней, ровней! Чего виляешь? – кричала одному и тут же переключалась на другого: – Тише ты тяни! Корешки оторвёшь, я тебе самому кой-чего поотрываю!

Я остановилась в отдалении, не желая мешать, и наблюдала. Спустя пару минут ключница заметила меня, выражение её лица тут же переменилось, как и голос.

– Доброго денёчка, барышня, – почти ласково произнесла она. – Полюбопытствовать пришли?

– Нет, мне с тобой поговорить нужно.

Честно признаться, о посадке картофеля я забыла, как только передала поручение Дарье. И проверять её не собиралась. Однако обрадовалась, что мои просьбы выполняются без задержек. Значит, и маски будут готовы вовремя.

– Я рукодельницам дала задание, не нагружай их другой работой пока.

– Как прикажете, барышня, – ключница согласно кивнула.

– И ещё я сегодня была на чердаке, там много маменькиных платьев в сундуках лежит. Хочу их прислуге раздать, пусть пошьют себе наряды. Надо отобрать то, что можно переделать, и вниз спустить. Организуешь?

– Хорошо, барышня, – ключница уже не удивлялась моим распоряжениям так сильно, как поначалу. Но всё равно смотрела внимательно, будто хотела разгадать, что у меня в голове.

– И проследи, чтоб никого не обидеть. Себя тоже и Феклушу мою. Хорошо?

– Да, барышня, хорошо, как прикажете, так и сделаю. – И всё равно удивление прорывалось во взгляде и голосе.

Ну и пусть, привыкнет. Я ничего плохого не замышляю, наоборот, хочу порадовать прислугу, они заслужили. Может, и для мужчин следует перешить папенькины вещи, но это сначала у него спрошу. Вдруг он периодически наведывается на чердак, чтоб выбрать себе что-нибудь старенькое.

Закончив с делами, я пошла прогуляться. Ноги сами несли меня к беседке и сами поднимались по лестнице, я всего лишь им не возражала. Подзорная труба по-прежнему лежала на столике. Привычным жестом я подкрутила окуляр и направила на противоположный берег. Движения не было. Возле дома тоже ничто не шевелилось. Но усадьба меня особо и не интересовала.

Я снова опустила трубу, внимательно разглядывая метёлки камышей. Вдруг за ними мелькнёт знакомая голова.

Да, помню, сама сказала, что больше не приду. И два дня не появлялась. Но вдруг он настойчивый и не теряет надежды? Напрасной надежды, конечно же.

Нет, отсюда ничего не разглядеть. Может, пойти на другой берег и самой проверить? То есть прогуляться вдоль озера. Не то чтобы я хотела кого-то там встретить, нет, просто подышу воздухом, послушаю лягушек или кузнечиков, или кто там сейчас поёт.

Тропинка была выкошена полностью, до самой границы с нашей усадьбой. И ширины как раз хватало, чтобы идти вдвоём. У меня на губах сама собой расцвела довольная улыбка. Приятно, когда о твоём комфорте заботятся.

Я пошла дальше, внимательно вглядываясь в траву, чтобы в этот раз не наступить на косаря. Однако берег был пуст. Лёгкий ветерок лениво шелестел в зарослях камышей, головки цветов покачивались в такт, дирижируя хору сверчков.

Я добрела до того места, где мы с Петром устроили пикник, и села на скошенную траву, обхватив колени. В груди без всякой причины разливалась тоска.

Это хорошо, что здесь меня никто не ждал. Не стоит давать надежды, которой не суждено сбыться.

Я посидела с полчаса, вдруг всё же кто-то появится, а затем отругала себя и решила идти домой. Сколько можно заниматься глупостями? Я ведь не наивный ребёнок и всё понимаю, так почему иду против логики?

Поднялась, пока недовольство собой не переросло в раздражение. У меня дома папенька, больной и одинокий, даже стихи почитать некому. А чем занимается единственная дочь? Вот именно!

Я вытащила Осипа Януарьевича на террасу, дышать воздухом. Взялась за книжку. Ломоносовские сочинения были ещё более громоздкими и скучными, чем у Державина. Негромкое похрапывание донеслось до меня минут через десять. Если честно, я и сама с трудом сдерживала зевоту.

Опустила книгу на колени и откинулась на спинку кресла, размышляя о том, как непроста размеренная жизнь в провинциальной усадьбе. Может, пойти к Анфисе, ещё что-нибудь приготовить? Или посмотреть, как там картошка? Всё посадили? Может, её полить нужно? Мой опыт ограничивался детскими поездками на дачу, но тогда я была слишком мала, чтобы участвовать и запомнить детали. А когда подросла, дачу продали. Потому что прабабушка – единственная, кто страстно тяготел к земле – стала слишком старенькой, чтобы ухаживать за огородом, а больше никому он не был нужен. Бабушка и мама предпочитали в выходной погулять в городском парке или пройтись по магазинам. Папа говорил, что на работе упахивается вдосталь, и спрашивал: можно ли ему раз в неделю спокойно посмотреть телевизор?

Мои родные, живые и настоящие, находились со мной в одной комнате и решали, чем займёмся сегодня. Мама предлагала музей, куда приехала выставка её любимых импрессионистов. Я хотела в новый ресторан, где, по словам моей одноклассницы, была отличная игровая комната и особое детское меню. Бабушка с улыбкой предложила совместить.

– Барышня, – Феклуша коснулась моего плеча.

Я вздрогнула и проснулась, осознавая, что это лишь сон. Моих родных давно нет. Теперь моя семья – это Осип Януарьевич и усадебная прислуга.

– Барышня, солнышко вышло, – заботливо сообщила горничная, – опять личико обсыпет, будете переживать, как в гости ехать.

– Спасибо, Феклуша, – я не стала говорить, что веснушки беспокоили меня не так сильно, как предыдущую барышню.

Но на солнце действительно спать не следует.

– Папенька, идёмте в дом, обгорите, а нам на маскарад скоро ехать, – я разбудила Осипа Януарьевича, используя эту же причину.

Загар среди дворян был не в чести. И хотя в провинции к нему относились проще, чересчур смуглое лицо не следовало везти в гости, когда там соберутся все соседи.

А пропустить праздник папенька не мог, ведь развлечений в нашей жизни было не так много. Но я отсчитывала каждый день до заветного четверга по иной причине. Морально готовилась к беседе с хозяином Высот и надеялась, что он примет приглашение Пульхерии.

Маски вышли будто новенькие. И не скажешь, что им уже по двадцать лет. Одним словом – загляденье!

– Дарья, как я могу отблагодарить рукодельниц за отличную работу? – сразу пошла к ключнице, она наверняка знает.

– Господской благодарности предостаточно, – Дарья поджала губы. – Позволите сказать, как есть?

– Говори.

– Больно балуете вы прислугу. Среди дворни уже разговоры ходят, что барышня одаривает без меры. Мол, можно попросить её, и всё даст.

– А что в этом плохого? – не поняла я

– Как что? Людей в строгости держать надо, чтоб слушались и исполняли беспрекословно, без вольномыслия. А коли потакать во всём, так проку не будет, один беспорядок, – судя по возмущению, Дарья говорила искренне.

– Хорошо, – я решила не спорить, настроение было слишком хорошим, чтобы его портить, – больше не буду потакать. Только выдай девушкам по монете, пусть купят себе что-нибудь на ярмарке.

И убежала, пока ключница не успела возразить. Вот уж от кого не ожидала критики по такому поводу. Вроде не обделила Дарью, видела, что она присмотрела себе матушкин наряд. Значит, волнуется о чём-то другом.

Я не стала гадать о мотивах ключницы, у меня были дела поважнее. Завтра едем на маскарад!

Наряд мы с Феклушей уже подобрали. Светлое персиковое платье, уже привычной мне модели – с высокой талией и свободной юбкой. По вырезу и подолу идут широкие белоснежные кружева в цвет маски.

На шее у меня будет подвеска с крупной жемчужиной. Прежде она принадлежала матери Софьи. Я уже ждала, что папенька расчувствуется, когда увидит.

Так и произошло.

– Вылитая матушка, – он эмоционально всплеснул руками. – Как сейчас помню, моя Ефрозин её частенько надевала.

– Почему Ефрозин? – удивилась я. – Матушку ведь звали Евпраксией.

– То на французский манер, тогда мода такая была. Все по-французски говорили и друг дружку звали. Это сейчас, как Наполеон пришёл к нам войной, чуть поутихло. А я вот думаю, нечего иностранцев привечать в своём отечестве да моду на них вводить. Своё у нас есть, русское, и не хуже, чем в той Европе. А то, может, и получше будет. Вот скажи, разве язык наш русский менее хорош, чем тот же французский? Или аглицкий?

– Думаю, наш красивее и богаче, – согласилась я.

Мы ехали в коляске, несмотря на подушечку на сиденье, тряска была сильной. И я радовалась возможности отвлечься от физических ощущений.

– То-то и оно. И чего бы не говорить по-нашему?

Вопрос не требовал ответа, потому я лишь пожала плечами. И сама не понимаю, почему у нас постоянно вводят моду на иностранное, рассказывают, что за рубежом лучше, чем у нас. И небо голубее, и трава зеленее, и жизнь лучше.

– Я слышал, во время войны наши русские офицеры и на фронте не прекращали по-французски меж собой разговаривать – продолжал папенька. – Так их ночью партизаны наши же за врагов принимали. Стреляли, резали, пока там разберёшь, что он свой, а уже и нету человека. Ночью-то мундир не видно, а речь чужая, вражеская.

– Какой ужас!

Я не так много знала об Отечественной войне тысяча восемьсот двенадцатого года. В школе этому периоду уделяли досадно мало внимания. Наполеон вторгся, пошёл на Москву, её сожгли, чтоб ему не досталась, а потом погнали обратно. Ещё два года длился зарубежный поход нашей армии, и французов окончательно разгромили.

В общем-то, и всё.

– И я о том толкую, – папенька не на шутку разошёлся, изливал накопившееся возмущение. – Коли уже на землю твою врагом пришёл тот француз, грабит, жжёт, детей не жалея, а ты всё на языке его говоришь, свой презирая, да книжки читаешь. А завтра он в тебя же на поле боя стрелять будет и не посмотрит, что ты речь его знаешь, да литературу.

И действительно, нелогично как-то. Прежде я не задумывалась о таких нюансах.

– А почему они не хотели говорить по-русски?

– Да потому что выше России себя считают. Мол, язык наш, тьфу! Плюнуть да растереть! – Осип Януарьевич возмущённо плюнул в сторону. – Только для смердов и годится. А французский – то высокий штиль и культура. Цивилизация – не то что у нас, неучей.

Я хмыкнула. Двести лет прошло, а сейчас в стране то же самое происходит, только язык и культура для поклонения сменились.

Ехать с папенькой было куда как веселее. Я даже иногда забывала о тряске, увлекаясь беседой. И дорога показалась короче. Вроде только выехали, а вот уже Загорное впереди виднеется.

– Надевай маску, Софьюшка, чтоб Пульхерия нас не узнала, – хохотнул папенька.

Я тоже улыбнулась. Учитывая, что все соседи меж собой давно знакомы, вряд ли кто-то сумеет остаться неузнанным хозяйкой, да и гостями.

Разве что тот, кого мы никогда прежде не видели. Но и его сразу узнаем, именно потому, что он никому не знаком.