Глава 18

Покидая столовую, я не думала, куда иду. Заметила, что ноги несут в привычном направлении, лишь когда оказалась на берегу озера. У меня уже сложилась привычка, бежать к Петру, как только что-то случается.

Но могу ли я пойти к нему теперь, когда из-за меня он вынужден стреляться?

Решая это для себя, я пошла к беседке. Поднялась на второй ярус. Передо мной расстилалась водная гладь. И Высоты были как на ладони. Я уже потянулась за трубой, чтобы посмотреть, что там происходит.

И вдруг замерла, пронзённая догадкой. Когда Сергей Пафнутьевич вызвал его? Сегодня? Или тогда же, на празднике? Ведь в этом случае Вейнер знал о дуэли все эти дни и продолжал готовиться к запуску картофельного бизнеса. И сказал, что будет ждать меня сегодня.

А ещё обещал, что мне не придётся идти замуж.

Голова лопалась от попыток выстроить события в хронологическом порядке и найти в них логику. Для меня мотивы Петра оказались важнее всего, я должна поговорить с ним начистоту и всё выяснить.

Я положила трубу, так и не посмотрев. Вейнер не похож на Хмелёва, он не станет меня игнорировать. Его можно спросить напрямую и ожидать честного ответа.

Я побежала вниз по ступенькам и не успела остановиться, когда путь мне преградил Сергей Пафнутьевич. Его массивная фигура заняла всё пространство лестницы, не позволяя обогнуть. И я с разбега влетела к нему в объятья. Он даже не покачнулся от удара.

– Вот это, я понимаю, горячее приветствие, не то что при папеньке, – Хмелёв схватил меня, не позволяя вырваться. – А то строила из себя скромницу.

Он придавил меня к стене, не давая вдохнуть, и впился в мой рот влажными гадкими губами. Я замычала, задёргалась, но Пафнутьевич только усилил давление. У меня не было ни одного шанса вырваться. Надо мной совершали омерзительнейшее насилие, и никого не оказалось рядом, чтобы спасти от этого.

Хмелёв лишил меня возможности двигаться. Воздуха не хватало. В глазах потемнело. Казалось, я теряю сознание. Слёзы текли по щекам и ручейками скатывались на шею, которую Пафнутьевич покрывал жадными поцелуями.

Почувствовав солёную влагу, он отстранился.

– Ну чего нюни распустила? – брезгливо поморщился. – Своё беру, не чужое. Привыкай, скоро хозяйкой в мой дом войдёшь и постель мне греть будешь.

Я лишь жадно дышала. Сквозь прикрытые веки продолжали вытекать слёзы.

Внезапно горло сдавило крепкой хваткой. Я захрипела и распахнула глаза от страха. Хмелёв сжал мою шею, прижимая к стене, смотрел на меня зло, едва не с ненавистью.

– Ты мне тут прекращай слёзы лить. Я кочевряг не потерплю. Разок выпорю на конюшне, вмиг сопли распускать перехочется. Поняла? – он сдавил горло чуть сильнее.

Я закивала, испытывая потребность сделать глоток живительного воздуха. Я нахожусь во власти жестокого негодяя, который скоро станет моим мужем. И никто и ничто меня не спасёт.

– То-то же, – Хмелёв отпустил.

И я наконец задышала. Плакать боялась, чтобы не вызвать новую вспышку гнева. Кто знает, что ещё он может сотворить.

– А теперь приводи себя в порядок и возвращайся в дом. Пусть папенька видит, что тебе замужество за счастье. Если он передумает, я вас обоих по миру пущу. Будете на паперти побираться.

Его злость на меня выплёскивалась в каждом слове.

– Ишь, взяла моду свысока смотреть. Думаешь, я тебе неровня? Это мы посмотрим, когда ноги мне целовать станешь.

Он брезгливым жестом оттолкнул меня. Я оперлась на стену, чувствуя лопатками её крепость, и держась лишь на этом. А когда шаги Хмелёва затихли в отдалении, сползла на пол и разрыдалась.

Но долго плакать я себе не позволила. Через пару минут поднялась. Оставаться здесь нельзя – он может вернуться.

После того что я только что пережила, мне стало плевать на папенькины долги и угрозы Хмелёва. Возвращаться в дом я не собиралась. Да и видеть никого сейчас не могла. Поэтому пошла по проторенной тропинке вдоль озера. Нет, к Вейнеру я не собиралась. Не сейчас и не в таком виде.

Просто мне нужно укрытие. Не только от Пафнутьевича. Ото всех.

Я зашла поглубже на территорию Петра, чтобы нашей прислуге не пришло в голову искать меня здесь, если вдруг отправят за барышней. Однако и к самому холму подходить не стала, чтобы случайно не попасться на глаза кому-то из Высот. Села почти у самой воды, обхватив колени руками.

И снова заплакала, теперь уже ни о чём не думая, не контролируя себя. Дала выход пережитому ужасу.

А когда слёзы закончились, и пришло опустошение, я легла на скошенную траву. Надо мной проплывали белые пушистые облака, похожие на комки ваты. Я не могла сейчас думать о будущем, поэтому позволила мозгу выискивать знакомые образы.

– Софья Осиповна! Что с вами?! – встревоженный голос Вейнера вернул меня с небес на землю.

Я понимала, что он видит – зарёванная, в мятом платье, с растрепавшимися волосами. Но у меня не осталось сил, даже чтобы смутиться.

– Ложитесь, – я похлопала по траве рядом с собой.

Голос вышел хриплым и каркающим, словно я произнесла слово впервые за многие десятилетия.

Пётр смотрел на меня с полминуты, а затем опустился на траву. Лёг в полуметре от меня.

– Это похоже на собаку, – я указала пальцем на облако.

– На корову, – возразил Вейнер. – Вон у неё рог торчит.

– Один, – не согласилась я, – а должно быть два.

– Однорогая корова, – ничуть не смутился Пётр. – Такое случается.

Я хмыкнула. Может, и случается, в коровах я не особо разбиралась.

– А это похоже на птицу, – теперь Вейнер указал вверх пальцем.

– Это и есть птица, – вздохнула я.

– Надо же, – он так искренне удивился, что я почти ему поверила.

Мы замолчали. Тишина, опустившаяся между нами, не была неловкой, в ней ощущался покой. Облака так же неторопливо проплывали над нами, меняя очертания, закрывая солнце и вновь возвращая его свет.

– В детстве я верил, – вдруг заговорил Пётр, – что облака – это чьи-то мечты. Есть мечты светлые, лёгкие, словно пушинки. Есть причудливые, как та однорогая корова. А есть тёмные грозовые тучи, от которых небо плачет и ярится громом и молниями.

– А ваша мечта, на что она была похожа? – заинтересовалась я. Вейнер впервые говорил нечто настолько личное.

– На фрегат с белыми парусами, идущий в открытое море, – Пётр Алексеевич смущённо хмыкнул и посмотрел на меня. Я продолжала глядеть вверх, и он продолжил: – Подростком я часто сбегал на верфь. Смотрел, как строят корабли, спускают на воду. Я мечтал служить на флоте, но отец счёл, что это не так почётно, как служба гусара. А я должен был покрыть славой имя Вейнеров.

– И вы пошли в гусары? – я даже повернула к нему голову.

Пётр казался мне таким уверенным, знающим, что делать в любой ситуации. И вдруг – изменил мечте, подчинившись воле отца.

– Пришлось, – он улыбнулся, но с затаённой грустью, будто мечта о море всё ещё жила где-то глубоко в его душе. А затем пояснил на мой изумлённый взгляд: – Отец грозил отречься от меня и лишить наследства. Матушка плакала. Я их единственный сын, пришлось подчиниться.

Он пожал плечами. Мол, о чём тут говорить.

Неужели и мне придётся пойти против собственного желания? Нет, не хочу думать об этом. Не сейчас.

– А теперь? Ваш отец доволен вами? Вы сумели покрыть славой имя Вейнеров? – я закидала Петра вопросами, чтобы он продолжил говорить.

– Отец с матерью погибли, – голос стал тусклым. – Они проводили лето в имении под Смоленском, когда в Россию вторглась наполеоновская армия. Родители пытались выехать, но наткнулись на французских мародёров. Их ограбили и убили.

– Простите, Пётр Алексеевич, я не знала. Соболезную вашей потере.

Распереживавшись, я даже оперлась на локоть, с сочувствием глядя на Вейнера. Он тоже приподнялся.

– Софья Осиповна, расскажите, что у вас случилось.

Так вот к чему эти откровения. Я тебе свою драму, ты мне – свою.

– Мой отец тоже сделал выбор за меня, – я усмехнулась, чувствуя на губах едкий вкус горечи. – Он хочет, чтобы я вышла за Хмелёва. Уверен, что заботится о счастье дочери.

Я думала, от этих слов снова заплачу. Однако глаза оставались сухими. Кажется, я выплакала все слёзы, без остатка.

– Вы можете выйти за меня, – вдруг предложил Пётр. – Обвенчаемся тайком, а потом бросимся в ноги вашему батюшке, чтобы простил нас и благословил.

Я даже рот раскрыла от изумления. Ничего себе предложение!

– Вы шутите? – решила уточнить, слишком уж легко, даже легкомысленно прозвучало.

– Ничуть, – Вейнер смотрел серьёзно.

Я вздохнула.

– Спасибо. Вы благородный человек, но нельзя жертвовать своей жизнью ради спасения чужой.

– Напротив, мы, гусары, именно этим и занимаемся, – он усмехнулся. – Можно сложить жизнь за царя и отечество, можно – за прекрасную даму. Славы будет чуть меньше, но что поделаешь.

– Простите, я не могу принять вашу жертву. – Это даже звучало унизительно. – Я убеждена, что замуж следует выходить по любви. Иначе брак станет невыносимым для обоих. Тогда уж лучше Хмелёв, его я буду просто ненавидеть. А вы мне слишком нравитесь, чтобы превратиться в обузу, ради которой вы пожертвовали своей жизнью и которую возненавидите через несколько лет, когда встретите ту самую, единственную, но будет уже поздно.

Я поднялась и пошла прочь, не прощаясь и не оглядываясь.

– Софья Осиповна! – окликнул меня Вейнер.

Пройдя ещё несколько шагов, я всё-таки остановилась. Обернулась, с ожиданием глядя на Петра. Ну что опять ему надо?

– Софья Осиповна, мы всё ещё можем готовить вашу картошку, – он произнёс это так, будто изначально хотел сказать нечто другое, но передумал в самый последний момент.

– Да, – согласилась я. – Буду очень признательна за вашу помощь.

А потом ушла.

***

Пётр смотрел ей вслед. Софья выглядела такой потерянной, сломленной, что у него сжимались кулаки. Он был уверен, что виноват Хмелёв. И пусть Софья не призналась в этом, Вейнер чувствовал, мерзавец напугал её, обидел.

Кулаки чесались избить обидчика, гнев требовал выхода, но клятое благородство заставляло играть по правилам. Пафнутьевич сам напросился на неприятности, когда вызвал его на дуэль. И Пётр постарается, чтобы мерзавец запомнил её надолго, нет – вообще никогда не забыл.

Накануне вечером он написал своему поверенному. Указывая Софью Белявскую наследницей всего состояния, Вейнер не сомневался. Близких родственников у него не осталось, никого не обидит. А девушка получит возможность выйти замуж за того, кто придётся ей по сердцу.

Разумеется, если для него всё закончится плохо. Мальчишка отнесёт письмо, если Пётр не вернётся с дуэли. В противном случае Софья никогда не узнает, как близка была к полной свободе.

Он запечатал конверт и оставил на столе. Думал, что не сумеет уснуть до самого рассвета. Однако стоило уложить голову на подушку, как провалился в глубокий спокойный сон.

Проснулся, оттого что Санька теребил его за плечо.

– Просыпайтеся, барин, виднеется ужо.

Лёгкий завтрак, чистая одежда, осёдланный конь. Сборы заняли четверть часа.

В тот раз всё было иначе. В тот раз Пётр чувствовал себя преданным, обманутым, горел гневом и жаждой мщения. В тот раз он поддался эмоциям и едва не умер.

Он потёр шрам на виске, как делал всегда, вспоминая дуэль с лучшим другом. Который спокойно и равнодушно целился в голову, желая убить его. Если бы Пётр не переступил с ноги на ногу, он бы не ушёл с той опушки на берегу речки Чёрной.

Зато сейчас он собран и холоден.

В отличие от своего соперника Хмелёв заметно нервничал. Он первым приехал на место встречи у старой мельницы и теперь ходил взад-вперёд по вытоптанной секундантами территории.

Прибывший через несколько минут лекарь Земляникин представил Петру двух своих знакомых, так как сам Вейнер пока не успел обзавестись здесь нужными связями.

Секунданты отошли в сторону, чтобы проверить пистолеты и обговорить условия. А Михайло Кузьмич остался рядом с Петром.

– Сергей Пафнутьевич – хороший охотник, – произнёс лекарь негромко. – Столько дичи настрелял последние дни, зайцев одних десятка с три. Человек он вспыльчивый, но отходчивый. Может, попробуете решить дело миром?

– Спасибо за предупреждение, но, боюсь, в нашем случае я не смогу отступиться, даже если бы захотел, – усмехнулся Вейнер.

– Вот как? – удивился Земляникин. – А я, грешным делом, подумал, что от вас, Пётр Алексеич, вызов исходил.

– Не от меня.

– Хм, первый раз такое на моей памяти, – удивился Михайло Кузьмич.

Некоторое время лекарь смотрел на Хмелёва, а затем направился к нему. Похоже, попытается разубедить Пафнутьевича.

Однако Пётр был уверен – не выйдет. Господин Хмелёв крепко закусил удила. Софью он принимал за трофей, который непременно получит и поставит на каминную полку. Для него всё слишком серьёзно, раз впервые за многие годы бросил кому-то вызов.

Секунданты отметили центр и отсчитали по пять шагов от него, обозначив каждый «барьер» воткнутой в землю саблей.

Пётр почти равнодушно наблюдал за ними, с удовлетворением отмечая, что прошлое перестало его преследовать. В памяти больше не всплывало ни перекошенное лицо бывшего друга, ни испуганный взгляд бывшей невесты. Они ушли навсегда, и ему стало по-настоящему всё равно.

Вейнер понимал, что это заслуга Софьи Осиповны. С первого дня она поразила его своей непосредственностью, умом и обаянием. Вытеснила из груди застарелую боль. Только за это Пётр обязан ей. И сегодня он выполнит данное Софье обещание, дав отсрочку от навязанной помолвки, даже если ради этого придётся рискнуть жизнью.

Вейнеру ещё раз предложили завершить ссору с Пафнутьевичем и пожать друг другу руки, затем вручили пистолет. Пётр взвесил его в ладони, оценив тяжесть, и перехватил поудобнее.

Противники встали в центре площадки спиной друг к другу.

Услышав тяжёлое дыхание Хмелёва, Пётр не сдержался.

– Я сделал Софье Осиповне предложение, – произнёс негромко, не оборачиваясь, чтобы слышал только соперник.

Хмелёв зарычал, но в этот момент прозвучала команда:

– К барьеру!

Противники пошли вперёд, отсчитывая шаги.

– Один, два, три, четыре…

Прогремевший выстрел застал Петра с занесённой для последнего шага ногой. Пуля сбила ветку, которая с шелестом упала в траву.

– Меткий выстрел, – усмехнулся Вейнер, игнорируя, что ветка находилась ровно над его головой и поворачиваясь лицом к противнику.

Сергей Пафнутьевич заскрежетал зубами. Сжатые на рукояти пистолета пальцы побелели. Гнев уже сыграл с ним злую шутку, заставив поторопиться с выстрелом. Теперь Хмелёву оставалось лишь ждать у «барьера».

Пётр тщательно прицелился и не спеша спустил курок. Пуля угодила точно в цель. Пафнутьевич крякнул, выронил пистолет и схватился за бедро, по которому медленно растекалось кровавое пятно.

К тому моменту как к нему подбежали секунданты с лекарем, Хмелёв уже осел на землю. Земляникин оказывал ему первую помощь. Пётр вернул пистолет секунданту и пошёл к деревьям, где оставил жеребца.

Бросив последний взгляд на место дуэли, он вскочил на лошадь. Здесь ему больше делать нечего. Пётр Алексеевич отправился домой, предвкушая тот момент, когда придёт Софья, и он скажет ей, что Сергей Пафнутьевич выбыл из строя. И у них теперь есть время, чтобы собрать необходимую сумму.