Глава 19

На меня напало какое-то отупение. Эмоции будто выключились. Я ничего не чувствовала. Ни страха, ни гнева – ничего. Даже попадись сейчас на пути Сергей Пафнутьевич, я бы не стала его обходить. Он может кричать на меня, угрожать, сжимать мою руку до синяков, даже снова целовать против воли – я не стану сопротивляться. Дождусь, когда ему надоест, и пойду дальше.

Я словно оказалась в эмоциональной раковине, куда не проникало ничто из внешнего мира.

Не скрываясь, прошла через парк, террасу и столовую. Поднялась к себе в комнату. Прямо в платье легла на кровать и уснула.

Я проспала оставшуюся часть дня, вечер и ночь. Феклуша пыталась разбудить меня, но я лишь открыла глаза, твёрдо сказала: «Нет», а потом снова погрузилась в сон. Может, то была защитная реакция организма – не знаю.

Но, когда я не встала и к завтраку, папенька послал за лекарем. Дальше всё смешалось в калейдоскоп лиц – Феклуша, Осип Януарьевич, Михайло Кузьмич. Все смотрели встревоженно и выражали обеспокоенность. Однако меня это ничуть не трогало.

Я даже не слышала, о чём они говорили. В ушах всё смешалось в неясный гул. Он утомлял меня, и я снова закрывала глаза.

– Софья! Хватит спать! С такими привычками ты всю жизнь проспишь!

Я почувствовала, как с меня стянули покрывало и принялись тормошить. Пыталась не обращать на это внимания, но раковина, спасающая меня от внешнего мира, рассыпалась. Теперь я всё слышала, видела и чувствовала.

– Вставай, умывайся и одевайся.

На край моей постели с размаху уселась Пульхерия. Сначала меня едва не подбросило в воздух, а затем кровать опасно накренилась. Игнорировать это не было никакой возможности, пришлось подчиниться.

– Ты что здесь делаешь? – поинтересовалась у Кретовой.

– В гости приехала, а ты спишь. Осип Януарьевич места себе не находит, последние волосы на голове рвёт. Михайло Кузьмич разводит руками, мол, понятия не имею, что с вашей дочкой происходит. Пришлось мне вмешаться.

Её бодрость и энергичность, словно заряжали и меня. Я почувствовала, что выспалась, а ещё – что ужасно голодна.

– Подай колокольчик, – попросила Пульхерию, перекрывшую доступ. – Горничную позову.

Феклуша обрадовалась мне как родной, едва не бросилась обниматься.

– Сколько я спала? – поинтересовалась, когда Пульхерия ушла, и служанка принялась меня раздевать.

– Да почитай два дня с лишком, – Фёкла остановилась и, заглянув мне в глаза, горестно вздохнула. – У нас все на ушах стоят. Думали уж, снова барышня заснула мёртвым сном. Дарья с Анфисой говорили, отца Никодима из Никольской церкви надо звать, чтоб водой святой, значится, вас омыл, да бесов изгнал.

– Бесов? – удивилась я, слушая болтовню горничной и одновременно обливаясь тёплой водой.

– Ага, – Феклуша довольно закивала, а потом склонилась ко мне, зашептав: – Бабка Проска в воду глядела, что на остывших в печи углях ночь простояла. А как на улицу-то вынесла, так по воде рябь пошла. Это значится, говорит, на барышне вашей порча. Сымать её надобно и поскорее, чтоб не утянули барышню вашу, а то она дорогу назад не найдёт и не проснётся.

– Какой ужас, – восхитилась я силе фантазии неведомой мне бабки. Этой Проске романы бы писать мистические.

– А то, – согласилась Феклуша. – Я слыхала, как Анфиса предлагала ключнице тайком батюшку привести, чтоб, значится, Осип Январич не осерчал. А вы возьми да проснись!

Закончила она довольно.

– Да, Пульхерия оказалась сильнее порчи, – хмыкнула я.

Услышав это, горничная захохотала.

– Ой, не могу, барышня, ну вы и шутница. Пульхеря Андревна сильней порчи, – повторила Феклуша довольно, словно старалась не забыть, чтобы пересказать другим.

Она подала мне полотенце, затем чистую сорочку.

– Коли хотите знать, барышня, – голос горничной посерьёзнел. – Пульхеря ваша неспроста приехала. Глаз она положила на нашего Осипа Январича.

– С чего ты взяла? – я удивилась.

Ведь хозяйка Загорного приложила массу усилий, чтобы привлечь внимание Пафнутьевича. Неужели мои слова заставили её передумать?

– Вот вам крест, что истину глаголю, – Феклуша широко перекрестилась, повернувшись к иконе в углу спальни.

Аргумент, конечно, сильный, однако меня уверенность горничной не слишком убедила. Нужно самой переговорить с Пульхерией и узнать о её планах.

Фёкла привела меня на террасу, где уже кипел самовар. За столом сидели папенька, Михайло Кузьмич и моя подруга. Они о чём-то спорили, но увидев меня, замолчали.

– Софьюшка, – Осип Януарьевич поднялся со стула и поспешил мне навстречу. – Софьюшка.

Он всё повторял моё имя, пока шёл, а затем схватил меня за плечи, заглянул в лицо и крепко обнял.

– Софьюшка, – продолжал шептать мне в ухо. – Слава господу, что ты проснулась.

В глазах у папеньки стояли слёзы.

Я постояла так немного и отстранилась. Его переживания больше не вызывали у меня столь острого отклика, как прежде. Папенька уже готов от меня отказаться, а значит, бороться за свою свободу придётся без его участия.

Больше я не могла на него полагаться.

На столе стояли все мои любимые блюда. Оладьи с взбитыми сливками и клубничным вареньем, маленькие расстегаи с курицей, гречневая каша с грибами. Только мясо вызвало у меня вопрос, оно не было похоже ни на что привычное.

– Что это? – кивнула на отварные куски, лежащие на блюде, как я люблю – холодными.

– Зайчатина, – отозвался Михайло Кузьмич. – Вам бы, конечно, куриного бульончика выпить сперва не мешало, всё ж долго без пищи вы провели...

– Зайчатина? – перебила я его, глядя на папеньку.

Осип Януарьевич, с умилением наблюдавший, как я с аппетитом поедаю оладьи, кивнул.

– Сергей Пафнутьевич привёз, помнишь? Как раз в тот день, когда ты спать легла днём и просыпаться не желала, – голос папеньки дрогнул. Похоже, он с трудом сдерживал слёзы.

Я тоже сдержалась, не стала ничего говорить. К тому же за столом посторонние. Они, конечно, друзья нашей семьи, однако лекарь наверняка поделится с женой – у них доверительные отношения. Зинаида Ильинична тоже может кому-то пересказать, или прислуга что услышит.

В это время у подвергшейся насилию барышни был только один выход – стать женой насильника. И не важно, что Хмелёв только поцеловал меня. Если кто-то узнает, моей репутации придёт конец.

Не то чтобы это имело большое значение для меня, но кто знает, как повернётся жизнь? Я не хочу стать вечным изгоем из-за одного мерзавца. К тому же ни Земляникин, ни Кретова ничего не смогут сделать. Так зачем им лишняя информация?

Я просто отодвинула блюдо с зайчатиной в сторону и принялась за кашу с расстегаями.

– А вы почему не едите? – утолив первый голод, я заметила, что остальные пьют чай. Кушанья принесли только мне.

– Так мы уже давно отобедали, – сообщил Осип Януарьевич. – То для тебя Анфиса на радостях расстаралась.

Я кивнула. Теперь понятно, почему на столе мои любимые блюда.

Папенька всё продолжал умиляться моему аппетиту. Михайло Кузьмич глядел на меня с профессиональным удовлетворением врача, пациент которого идёт на поправку. Пульхерия задумчиво водила пальцем по ободку своей чашки.

– Ничего интересного не случилось, пока я спала? – полюбопытствовала самым спокойным голосом.

Однако все за столом вдруг занервничали. Пульхерия переменилась в лице, хотя изо всех сил старалась не показать волнения. Папенька тяжело вздохнул и перевёл взгляд на лекаря, как будто у того находился ответ на этот вопрос.

– Что произошло? – спросила я у Земляникина.

– Не то чтобы нечто из ряда вон, такое в наше время частенько случается… – заюлил Михайло Кузьмич.

– Вы что-то от меня скрываете? – догадалась я.

– Доченька, не волнуйся, тебе стоит поберечь себя, – посоветовал Осип Януарьевич, добившись совершенно противоположного.

Потому что теперь я заволновалась. Про себя перебирала все возможные варианты. И самый худший из них выглядел одновременно самым вероятным.

– Хмелёв рассердился, что я не вернулась к вам, и потребовал долг раньше, да?! Он отбирает у нас имение?

– Что?! – изумился лекарь, который прежде не был в курсе наших финансовых проблем.

– Софья! – возмущённо воскликнул папенька, а затем смутился, покраснел, отводя взгляд.

– Сергей Пафнутьевич стрелялся с вашим соседом из Высот, Вейнером, – равнодушно пояснила Пульхерия.

– Пётр Алексеевич жив?! – вскрикнула я испуганно.

Новость ошеломила. Из-за произошедшего в беседке я совсем забыла о дуэли. А ведь Вейнер сказал, что не допустит моего брака.

– Софья, откуда ты знаешь, как зовут нашего соседа? – изумился папенька. – Мы ведь не были представлены.

Пришла моя очередь смущаться и краснеть. Пока я думала, как объяснить Осипу Януарьевичу, откуда знаю Петра, и при этом не выглядеть распутницей, нарушающей нормы морали в глазах наших соседей, Пульхерия пришла мне на выручку.

– Я успела их познакомить на пикнике, – солгала подруга, от которой я не ожидала помощи. – Правда, беседовали они всего пару минут. Потом Вейнер повздорил с Сергеем Пафнутьевичем и уехал.

– Спасибо, – прошептала я беззвучно.

Строгие правила поведения начала девятнадцатого века мало меня заботили, ведь я воспитана в более свободное время. Однако я могла не думать об этом ровно до тех пор, пока кому-то не становилось известно о моих нарушениях. И сейчас Пульхерия в прямом смысле спасла репутацию незамужней барышни, которая не могла даже заговорить с незнакомым мужчиной, не нарушая тех самых правил.

Тем более наедине.

Папенька удовлетворился ответом Кретовой и успокоился. А Михайло Кузьмич сообщил.

– Оба живы, но у Сергея Пафнутьевича серьёзная рана на бедре. Боюсь, наш дражайший сосед не сможет отплясывать на своих именинах.

– Но это же замечательно! – забывшись, воскликнула я. На меня воззрились три внимательных взгляда. Пришлось пояснять: – Замечательно, что никто не умер. А нога заживёт, учитывая лекарские способности Михаила Кузьмича.

Круглое лицо Земляникина просияло от похвалы.

– Заживёт, – подтвердил он, – однако Сергей Пафнутьевич рвёт и мечет. Клянётся сжить Вейнера со свету.

– А он может? – напряглась я.

Доктор пожал плечами. Мол, кто же знает, на что способно уязвлённое мужское самолюбие.

Впрочем, пока у меня есть возможность не беспокоиться об этом. Пётр Алексеевич выиграл мне время. И я обязательно использую его с толком.

После чаепития Михайло Кузьмич поехал к раненому дуэлянту, пообещав вернуться завтра, чтобы проверить моё здоровье. Папенька, поцеловав меня в лоб, отправился отдыхать. Феклуша рассказала, что он почти не отходил от моей постели эти двое суток.

А мы с Пульхерией отправились на прогулку. Правда дошли лишь до первой скамейки. Я опустилась на неё, отказываясь идти дальше. Дождалась, когда подруга сядет рядом, и велела:

– Ну а теперь рассказывай, зачем ты на самом деле приехала?

Кретова не стала делать удивлённое лицо, сразу призналась.

– Я поразмыслила над твоими словами. Ты права, из Сергея Пафнутьевича не выйдет хорошего мужа. Больно уж он власть любит. Такому вся и всех в узде держать надобно, а я привыкла к мирной жизни. Хомут на шею надевать не хочу. А вот с Осипом Януарьевичем мы б могли ужиться.

Я вздохнула.

– Он иногда бывает ужасно упрям, втемяшит что-нибудь себе в голову, и ничем не перешибить, – пожаловалась ей.

Пульхерия расхохоталась.

– С этим я справлюсь, вот увидишь. Главное, злости в нём нет на весь людской род. Хмелёв-то, если что не по его, сразу кулаками машет. А баба ж, она от своего мужика во всём зависит. Что ж получится? Я ему себя и всё своё имение на блюдечке вручу, а он меня синяками разукрашивать будет?

Мне даже легче стало, что Пульхерия наконец прозрела насчёт Пафнутьевича. Её нездоровое желание во что бы то ни стало выйти за него замуж немало пугало меня.

Здесь было только одно «но».

– Я рада, что ты передумала, – искренне сказала подруге. – Но я всё же надеялась, что ты захомутаешь Хмелёва, и мне самой не придётся становиться его женой.

Пульхерия расхохоталась.

– Мне импонирует твоя прямота, – призналась она. – Прежде я её не замечала. И вообще, после пробуждения ты сильно изменилась, Софья. И такой нравишься мне гораздо больше.

Я улыбнулась ей, но про себя порадовалась, что у меня хорошая легенда, которая может всё объяснить. А потом перевела тему.

– Значит, ты приехала к моему папеньке?

– Нет, к тебе! – Пульхерия оглянулась и заговорила громким шёпотом: – Он на меня внимания не обращает и прежде не обращал. Я потому и не думала о нём. Осип же Януарьевич только о Евпраксии своей незабвенной говорит, других дам вокруг словно бы и нет. Хотя лет уже многонько минуло, мог бы и заметить, какая шикарная женщина рядом живёт.

Кретова выпрямилась на скамейке, горделиво вытянув шею. Будто демонстрировала папеньке свои достоинства.

– Тогда почему ты здесь со мной сидишь? – удивилась я. – Такие дела наедине делаются.

– Да не знаю я, как их делать! – не выдержав, Пульхерия повысила голос, но тут же снова перешла на заговорщицкий шёпот. – Ты мне с Хмелёвым помогала, теперь с отцом своим помоги. Ты же не хочешь, чтобы он доживал век в одиночестве после твоего замужества?

– Не хочу, – согласилась я. – Дай мне минутку, подумать.

Размышляя, как ввести Пульхерию в орбиту папенькиного внимания, я поднялась и двинулась по дорожке. Даже не заметила этого. Кретова не мешала моим раздумьям, молча шла следом.

Я очнулась, когда мы оказались у беседки. Вздрогнула от накативших воспоминаний и скорее свернула на смежную аллею.

– Пульхерия, ведь можно сказать, что я приболела? – вдруг дошло до меня.

– Само собой, – подтвердила она. – Конечно, ты нездорова, здоровые по три дня не спят.

– Два с половиной, – поправила я, хотя важно было не это. – Я нездорова, а ты – моя подруга. Ты испытываешь искреннее желание помочь мне скорее выздороветь, ухаживать за мной. Подать стакан воды, например.

– А горничная тебе на что? Неужто не подаст? – изумилась Кретова.

– Да не в этом дело! – и голосом, и взглядом я пыталась донести свой план до Пульхерии, но всё же пришлось разъяснять. – Чтобы ухаживать за мной, тебе придётся некоторое время пожить с нами. Вместе завтракать, обедать, ужинать, гулять, отдыхать…

Я сделала паузу и снова посмотрела на подругу.

– А-а, – протянула она. – Я поняла!

Я закатила глаза – ну наконец-то.

– Только как быть с твоими дочерьми? Их тоже пригласить?

– Нет, – мгновенно решила Пульхерия. – Дома пусть сидят, пьесы разучивают. Я им учительницу музыки из столицы не для того выписала, чтоб они по гостям ездили. Да и отвлекать от дела будут.

В этом я не могла с ней не согласиться.

Мы проработали детали и решили, что Пульхерия отправит домой записку с просьбой прислать её наряды и материнскими наставлениями для девочек.

А затем началась операция по соблазнению Осипа Януарьевича.

***

Софья не объявлялась. Вейнер уже по несколько раз в день брался за подзорную трубу, чтобы увидеть её. Но после дуэли она не выходила из дома.

Мысль, что его соседка расстроилась из-за Хмелёва, Пётр гнал. Ну не могла она так не желать замуж за этого Пафнутьевича, чтобы потом проливать слёзы над его раной. Пустяковой, в общем-то раной. Пётр намеренно целился в ногу, чтобы не убить, но при этом отсрочить помолвку.

Как и обещал Софье.

И всё же она не появлялась. Вейнер сам пару раз доходил до границы Белявского, но переступить её не решался. Он не знаком с хозяином, как объяснить свой визит? К тому же после того, как подстрелил дочкиного жениха.

Обрадуется ему Осип Януарьевич? Вряд ли. Пётр хмыкнул, представив эту встречу.

Нет, ему стоит продолжать тайные встречи с Софьей. По крайней мере, пока не уляжется эта история с дуэлью.

А чтобы выманить соседку из дома, ему нужна железная причина. Такая, что точно сработает.

И Пётр знал, что следует делать. Пришло время исполнить маленькую просьбу Софьи Осиповны.