Глава 21

В полицейской части было тихо. Сквозь распахнутые настежь окна и двери в здание залетали любопытные мухи, разбавляя послеобеденную тишину назойливым жужжанием.

Становой пристав Иван Фомич Стружников с трудом подавил зевок. Работать после сытного обеда, заботливо собранного супругой и принесённого старшим сынишкой, совершенно не хотелось.

Иван Фомич сладко зевнул, перекрестил рот и вернулся к бумагам. К счастью, их было немного. Начало лета – самая страда, жителям его участка не до кляуз на соседей, работать надо, чтоб зимой самим ноги не протянуть. Вот после сбора урожая, ближе к зиме, заскучают, тогда да, начнётся слежка за ближними и дальними. Доносов станет так много, что одному не управиться, придётся подключать помощников.

А пока – тишь да благодать, слава богу. Стружников ещё раз зевнул и прикрыл глаза. На секундочку, только чтоб отдохнули.

Проснулся от шума и ругани. Кто-то опять задел стол, выставленный у входной двери якобы для дежурного. А на деле используемый лишь во время редких проверок начальства. Стол оказался слишком большим для скромного пространства, но другого не нашлось, а от своего, насиженного и обустроенного, никто из подчинённых отказаться не желал.

Так и повелось, что о столе иногда забывали, цеплялись за угол и долго желали здоровья и благополучия тому, кто придумал поставить на входе эдакую громадину.

Зато сегодня сослужило хорошую службу, вовремя разбудив Стружникова, не позволив предстать спящим перед подчинёнными. Ведь сам давеча устроил разнос по этому поводу, вот бы неловкость приключилась.

Иван Фомич поправил бакенбарды и поднялся из-за стола. Движение за дверями кабинета не прекращалось, значит, пора выйти и полюбопытствовать, что происходит.

Происходило интересное. С ярмарки привезли четырёх задержанных. Трое – шаромыжники, травившие народ. Четвёртый – один из тех, что решили самостоятельно наказать супостатов, не привлекая полицию. Все арестованные демонстрировали разные степени побитости и уныния.

Участок был спокойным, полицейская часть – небольшой, поэтому камеру обустроили одну. Большую часть времени она всё равно пустовала. Зато сегодняшнее количество нарушителей порядка приятно радовало глаз. Не придётся ловить мнимых калек с паперти для ежеквартального отчёта. И высокое начальство будет довольно, что план выполняется.

– Может, нашего отделить от шаромыжников? – засомневался урядник Бредихин.

– Ты, Бредихин, бреда-то не неси, – привычно скаламбурил начальник. – Куда мы его отделим? Может, в свою квартиру на постой возьмёшь?

Урядник замолчал, ожидая прекращения потока едких слов. Стружников не переносил малейшей критики и воспринимал её в штыки. Лучшим решением оставалось замолчать на пару минут, пока Иван Фомич не переключится на что-нибудь другое.

Выверенный годами способ сработал и на этот раз.

– Иди, пиши протоколы, Бредихин, и готовься к допросу.

– Дозволите мне допросить? – обрадовался урядник, которому обычно перепадала или скучная, или грязная работа.

– Щас! – рявкнул Стружников, расставляя всё по своим местам.

Не каждый день в его стане французы устраивали диверсию с дракой и поджогом. Всё больше имело место обычное мордобитие после щедрых возлияний.

Поимка банды шаромыжников – это ж повышение по службе. Может, из стана в уезд переведут, а то и класс повысят. Дадут коллежского регистратора – и сбудется мечта о личном дворянстве, а там и до потомственного можно дослужиться, коли Господь своей милостью не оставит.

Иван Фомич уже предвкушал радость в глазах жены, когда расскажет ей о новой жизни. Больше не придётся его Лукерье самой вести хозяйство, наймут прислугу. А то и, гляди-ка, прикупят пару крепостных.

Настроение станового пристава воспарило к небесам. Он едва не насвистывал, ожидая скорые перемены.

На допрос первым потребовал главаря шаромыжного. Дворники промеж собой болтали, что храбрости тот необыкновенной. До последнего дрался. Даже когда пламя на одёжу перескочило, рукой сбил и подельников своих от огня оттаскивал.

Пусть он и француз, и враг, но враг, заслуживающий минимального уважения, поэтому Стружников решил, что мордой евоной об стол стучать не будет, даже если заартачится по-хорошему говорить.

Шаромыжник и вправду оказался виду благородного. Хоть и одет в крестьянское, в пылу драки подранное, да огнём опалённое, а спину держит прямо, взгляда не отводит. Показывает, значит, что не боится.

– Ну, рассказывай, – велел пристав, – кто таков? Какого сословия будешь? Откуда к нам прибыл? Почто со своими не ушёл и в России остался?

Стружников заметил, как арестант усмехнулся на его вопросы, но пока не серчал. Повышение по службе, маячившее на горизонте, настроило на мирный лад.

– Зря смеёшься, за отравление русского люда тебе каторга светит, а то и колесование. Ты б лучше сразу правду говорить начал, это тебе зачтётся, глядишь, и заменят простым повешением.

Не успел пристав подумать, что, может, шаромыжник по-нашему не понимает, потому и не боится, как тот заговорил на чистейшем русском языке.

– Меня зовут Пётр Алексеевич Вейнер, российский дворянин, из усадьбы Высоты, что на холме над Белявским озером.

– Что ты брешешь?! – изумился Стружников нежданному ответу. Какой ещё дворянин российский?!

По спине поползла струйка ледяного пота. А коли не шаромыжник? Коли правду говорит, что тогда? Надо было Бредихину допрос уступить, как тот и хотел. Тогда б на подчинённого всё свалил, мол, дурак урядник, нашего дворянина от иноземного супостата не отличил.

– Я не брешу, а говорю, как вы и велели, чистую правду, – снова усмехнулся арестованный. – Могу повторить, если вы не поняли.

Кровь бросилась в голову станового пристава. По виску стекла капля пота. В смятении он не заметил, как вытер её рукавом. С грохотом поднялся и вышел в коридор, направившись к единственной в части камере.

– Кто ваш главарь? – спросил у сидевших на полу арестантов.

– Барин это наш, – ответил не по возрасту смелый мальчишка с заплывшим глазом. – Пётр Алексеич, из Высот мы. Недавно приехали.

Стружников схватился за решётку. То ли желал вырвать с корнем, то ли пришлось держаться, ибо ноги ему отказывали. Повышение так быстро сменилось каторгой в Сибири, что закружилась голова.

Однако Иван Фомич не дослужился б до станового пристава, если б не перепроверял информацию по нескольку раз. Поэтому опросив остальных арестантов, он вернулся к главарю. Про себя Стружников продолжал называть его так, надеясь, что тот лжесвидетельствует и рано или поздно оступится и оговорит себя.

– Господин… как вы сказали? – Иван Фомич решил на всякий случай обращаться к главарю вежливо, но как назло забыл его имя.

– Вейнер, Пётр Алексеевич, – спокойно, не выказывая раздражения, повторил тот.

Стружников снова засомневался. Разве не должон российский дворянин возмущаться, что его за немчуру приняли да скрутили? Но эти аристократы – народ мутный, бывает, за всю жизнь голоса такой не подымет, да бабу свою кулаком не приголубит. Этикеты у них для того придуманы.

– Господин Вейнер, извольте объясниться, коли вы дворянского сословия, на кой в одёже крестьянской на ярмарку явились-то? – он продолжил допрос.

– Я ведь картошкой фри торговать собирался, что для дворянина неприлично, вот и переоделся, чтоб не узнали, – так же ровно ответил тот.

– Картошка фри – это французское кушанье, которым вы травили людей на ярмарке? – становой пристав хищно прищурился, чувствуя, что мнимый дворянин наконец проговаривается.

– Никого я не травил, – отмахнулся тот. – Это обычная наша картошка, порезанная на ломтики и обжаренная в масле.

– Земляные яблоки? – уточнил Стружников, добавляя: – Которыми в моём стане только за прошлый год потравилось тридцать четыре человека?

Вейнер закатил глаза.

– Знаете, почему наши люди травятся картофелем?

– Потому что он ядовитый? – пристав подбавил язвительности в голос, чувствуя, что розги отменяются, а повышение не так уж и недостижимо.

– Потому что едят его сырым и зачастую не клубни, которые нужно выкапывать из земли, а стебли и зелёные ягоды, что растут на них. И то серьёзно отравиться ими трудно, незрелые яблоки больше ущерба наносят, но их ядовитыми почему-то не спешат объявлять.

– Значит, вы утверждаете, что никого не травили?

– Не травил.

– А как же отравленный ребёнок, чья мать взывает к справедливости?

– Мальчишка съел слишком много, слишком быстро и не жуя, – теперь в голосе Вейнера начало прорываться раздражение. – И его матери стоит следить за питанием сына, а не запихивать в него побольше да пожирнее, а потом удивляться несварению.

Стружников помолчал, постукивая пальцами по столешнице. Арестованный говорил гладко, не сбивался, а главное – чувствовал уверенность в своих словах. Да и Бредихин о той бабе и её толстом сынке отзывался весьма нелестно. Было очень похоже, что Пётр Алексеевич говорит правду и является тем, за кого себя выдаёт.

И как бы Стружникову ни хотелось повышения, оно ему вряд ли светит. К счастью, розги тоже. Раз не кричит Вейнер, значит, и жаловаться на полицейский произвол не станет. Тут Иван Фомич в людях разбирался. А потому решил действовать по инструкции.

– Я вас отпущу, если приведёте двоих свидетелей дворянского али мещанского сословия, что поручатся за ваши слова.

– И как я их приведу, сидя здесь с вами? – возмутился Вейнер. – Вы давайте, отпускайте меня и моих слуг, я встречусь со знакомыми и попрошу свидетельствовать в мою пользу.

Стружников колебался. Отпускать арестантов было страшновато. Вдруг это всё же мошенники? Тогда Ивана Фомича и в дворники разжаловать могут.

– Если вы меня сейчас же не выпустите, я напишу в столицу, что вы арестовали героя Отечественной войны, награждённого Георгиевским крестом из рук самого императора, – пригрозил Вейнер.

Это сработало. Стружников побледнел, понимая, что в таком случае можно и в дворниках не остаться, а очень даже на каторгу поехать.

– Сей момент, господин Вейнер, разумеется, вы и ваша прислуга можете идти. Только напишите, коли не сложно, имена ваших знакомых, – заюлил пристав. – Сами понимаете, служба, должен проверить.

– Конечно, – Пётр Алексеевич не стал кричать. Взял бумагу, обмакнул перо в чернила и размашисто написал:

1. Михаил Кузьмич Земляникин

2. Сергей Пафнутьевич Хмелёв.

– Двоих хватит? – спросил он.

– Хватит-хватит, – Стружников принял бумагу с елейной улыбкой.

Прочитав фамилии, решил, что хватит и слов лекаря. Хмелёв на весь уезд был известен грозным нравом, вот такой может и по морде съездить, коли не с той стороны подойдёшь.

Всё же хорошая штука – этот дворянский этикет, жалко, что не все им пользуются. Иван Фомич потёр челюсть, которой довелось встретиться с кулаком Хмелёва. Давненько это было, он тогда ещё в урядниках ходил, но Сергея Пафнутьевича запомнил и с тех пор опасался.

***

Пётр вывел имя лекаря Земяникина на бумаге и задумался – кого вписать вторым свидетелем. На ум сразу пришла Софья Осиповна, которая, конечно, подтвердит его личность. Но это грозит самой девушке потерей репутации. Поэтому о ней Вейнер умолчит. С отцом Софьи он так и не познакомился, только видел издали на празднике у Кретовой. Да и Пульхерии Андреевне представиться не успел, умудрился почти сразу рассориться с Хмелёвым. Пришлось уехать, чтобы не портить праздник хозяйке.

Фамилии своих секундантов не запомнил, только имена – Николай и Владимир. Но они мало чем могут помочь.

Оставался лишь один человек, с которым Вейнер был лично знаком здесь, и который может подтвердить его личность. Но, скорее всего, сделает это исключительно бранными словами.

Пётр усмехнулся и вписал вторым Хмелёва. Вот он удивится, когда к нему приедут полицейские с просьбой рассказать о Вейнере.

Из части сразу уйти не удалось. Пришлось писать заявление о потере двух лошадей с телегами, так как двое урядников, дежуривших на ярмарке, дружно клялись, что никаких бесхозных животных они не встречали. Разве что кошек.

Насчёт Татьяны и Анюты Вейнер пока не переживал, дорога не сложная, должны добраться до Высот.

А потом его с Фролом и Антипкой повезли домой в полицейском экипаже. Мальчишка даже не скрывал радости, ещё бы – такое событие. Сегодня он точно станет героем дня в усадьбе.

Тревожило Пётра лишь одно – и картофель, и вырученные за него деньги пропали. Что теперь сказать Софье?