Глава 23

Я думала не больше секунды, а затем окинула взглядом пустой коридор и подняла платье.

– Софья! – успела изумиться Кретова, прежде чем я достала свёрток из чулка.

И наконец-то вздохнула с облегчением. Как же хорошо! Потёрла пострадавшее бедро, на котором краснело пятно с капелькой крови. Теперь буду знать, что прятать деньги нужно в другом месте.

– Ты объяснишь? – поинтересовалась Пульхерия.

– Объясню, – кивнула я, – только пойдём в мою комнату.

Рассказывая, я наблюдала, как меняется лицо подруги, как брови устремляются к переносице. А когда я замолчала, она несколько секунд глядела на меня, будто не в силах поверить в произошедшее.

– Ты всё-таки осуществила свой безумный план, – она закатила глаза. – Я-то думала, тебе хватит ума не делать глупостей.

Я молчала. Пульхерия права. Когда я высказала всё вслух, сама осознала, что натворила. Рисковала своей репутацией, встречаясь с незнакомым мужчиной. Пётр ведь мог оказаться непорядочным человеком. Я могу сколько угодно твердить, что моя интуиция не могла ошибиться – очень даже могла. Иначе история не пестрела бы обманутыми женщинами.

И пусть мне повезло, и я не ошиблась насчёт Вейнера, но всё равно была слишком самонадеянна и подвергла риску репутацию дворянина.

– Пульхерия, подожди, – я улучила момент, когда она сделает паузу, чтобы набрать воздуха в лёгкие, и перебила. – Мы с Петром Алексеевичем всё обговорили заранее. Он не должен был сам ездить на ярмарку. Видимо, решил проконтролировать своих людей и подстраховать в случае чего.

– Я о том и говорю! Его могли узнать. У Вейнера и так репутация не ахти, а коли пойдут слухи, что он на ярмарке торгует…

Теперь она сделала паузу намерено и ещё смотрела на меня так по-взрослому, что я почувствовала себя глупой девчонкой, натворившей дел. Или едва не натворившей.

– Ладно, достаточно нравоучений, – подытожила она, – надеюсь, ты всё поняла.

Я кивнула. Поняла, конечно, только что мне теперь делать? Отказаться от бизнес-плана и пойти на заклание? В смысле замуж за Пафнутьевича.

Пульхерия смотрела на меня с сочувствием. Пусть она и не одобряла мои чересчур прогрессивные для девятнадцатого века методы, но и равнодушной к моей беде не могла оставаться.

– Сколько он заработал? – она кивнула на измятый свёрток, лежащий на столике.

– Не знаю, надо посмотреть.

– То есть ты даже не посчитала деньги? – изумилась Пульхерия.

– Я успела только спрятать, вы же ждали меня на обед, – почувствовала, что начинаю оправдываться, и замолчала.

– Ты вся в отца, Софья! – Кретова всплеснула руками. – Такая же непрактичная. Нельзя в наше время столь легкомысленно относиться к деньгам. Неудивительно, что Осип Януарьевич набрал долгов. Он совсем не умеет распоряжаться хозяйством. Но ничего, как стану его женой, сразу возьму дела в свои руки. Наведу тут у вас порядок!

Она наткнулась на мой ошалелый взгляд и замолчала.

– Не думала, что у вас уже всё решено, – растерянно улыбнулась я.

– Не всё, – Пульхерия смутилась, но ненадолго. К тому же ей было, на что переключить внимание: – Ты деньги считать собираешься?

– А, да, – я наконец развернула свёрток.

Внутри лежали бумажки, совсем не похожие на привычные для меня деньги. Четыре голубые и две красные.

«Объявителю сей государственной ассигнаціи платитъ ассигнаціонный банкъ пять рублей … монетою 1813 года» – прочитала я на одной из голубых бумажек. Какой монетою, было не разобрать – чуть ниже шла подпись, и чернила размазались ровно на этом месте.

Я хотела дочитать слово на следующей купюре, но Пульхерия забрала деньги у меня из рук.

– Так, – она даже не вчитывалась в текст, ориентировалась на цвет ассигнаций и количество, – сорок рублей. Ого! Что это за картошка такая? По какой цене Вейнер её продавал?

Я пожала плечами.

– Он не сказал, а я не стала расспрашивать.

Кретова смотрела на меня удивлённо и одновременно недоверчиво.

– А что не так?

– Ты же умеешь считать? – вопросом на вопрос ответила она и тут же построила предположение: – Думаю, что умеешь, раз придумала такой план. Давай посчитаем вместе. Не знаю, с чем можно сравнить твою картошку фри (что за название такое дурацкое?). Ну допустим, пирожное в центральной кондитерской стоит двенадцать копеек. Картошка не пирожное, пусть будет десять копеек за порцию. Хотя знаешь, я бы не купила за десять копеек непонятную эту фри. Пирожное-то оно проверенное. Так что пять копеек.

– Пять копеек? – изумилась я. – Не слишком дёшево?!

– В самый раз! – заверила меня Пульхерия. – Теперь давай считать. Чтобы заработать один рубль, Вейнер должен был продать двадцать порций этой фри. А чтобы заработать сорок рублей…

Она задумалась, но я уже подсчитала и обрадовалась.

– Всего восемьдесят порций. Это не так уж и невозможно.

– Не восемьдесят, а восемьсот, – поправила она. – За один ярмарочный день? Нового блюда из картофеля, на который плюются все, кроме некоторых дворян? И то лишь тех, кто попробовал у хорошего повара.

Я засомневалась.

– Ну может, Пётр Алексеевич придумал, как завлечь людей. К тому же жареная картошка очень вкусно пахнет. Люди могли идти на аромат.

– Ох, какая же ты наивная, Софюшка, – Кретова снисходительно улыбнулась. – Ладно, признаюсь, приторговывала и я на ярмарке инкогнито. Разумеется, не сама, но наблюдала. Активный торг идёт часа два, ну три, потом крохи капают. Опытные купцы к полудню уже разъезжаются. А теперь посчитай, восемьсот порций за три часа.

– Что считать? – не поняла я.

– Сколько фри твой Вейнер продавал в минуту, чтобы эти сорок рублей тебе заработать.

Пульхерия уже открыто смеялась.

– Перестань, – отмахнулась я. – Говори уже прямо.

– Да не был твой Пётр на ярмарке. Он тебе свои деньги сунул. А картошкой этой ты не заработаешь – пустая то затея и фантазия.

Кретова опять права. С моей стороны слишком наивно было думать, будто на картошке можно заработать. Тем более в начале девятнадцатого века.

Но тогда получается, что Вейнер солгал? Зачем ему совать мне свои деньги и утверждать, что это заработанные?

Может, арифметика Пульхерии ошибочна, и у Петра Алексеевича найдётся объяснение столь крупной суммы? Может, всё не так безнадёжно, как расписала моя подруга?

Мне стоит спросить у Вейнера напрямую – был он на ярмарке или нет. Он обещал, что завтра мы увидимся, вот и устрою ему допрос с пристрастием.

***

Пётр вышагивал по комнате, раскладывая своё решение по пунктам.

Софья понравилась ему сразу. Она необычная, иногда даже чересчур, прямая, уверенная, не жеманится, как иные барышни. А с этой картошкой как придумала, он хмыкнул и потёр грудь, ушибленные в драке рёбра слегка ныли.

С такой женой не придётся скучать.

То, что её отец – банкрот, Вейнера не волновало. В деньгах он не нуждался, сможет и долг Белявского покрыть, и жену содержать.

Смущало другое: Софья уже отказала ему, когда он сделал предложение.

Слова, которые она произнесла тогда, врезались в память. «Замуж следует выходить по любви. Иначе брак станет невыносим для обоих». Прежде он и не подозревал, что женщина способна так глубоко мыслить и чувствовать.

Что Пётр знал наверняка – такую женщину нельзя отдавать неотёсанному грубияну вроде Хмелёва. Тот сломает Софью, потушит огонёк, так ярко пылающий в её глазах.

А этого Вейнер не мог допустить.

Может, он ещё и не любит её так, как ей это нужно. Однако он был уверен, что симпатия между ними перерастёт в глубокое искреннее чувство.

Иными словами, Пётр Алексеевич решился.

Утром он выждал необходимое время, чтобы явиться уже после завтрака, но ещё до обеда. Не стоит подвергать Белявского неловкости, если тот не пожелает приглашать соседа разделить с ним трапезу.

Надел белую рубашку с накрахмаленным воротником, повязал галстук. Начищенные сапоги ждали за дверью. Подумав, взял трость, будет, чем занять руки.

По дороге Пётр заметил, что волнуется. Забавно, ведь даже на дуэль с другом, который соблазнил его невесту, он собирался с холодной головой.

Чтобы отвлечься, Вейнер использовал привычную технику – старался удержать на ладони вертикально поставленную трость, а то и подкидывал в воздух, ловя на лету. С полупудовым железным сердечником это была отличная тренировка обеих рук на выносливость.

Подходя к усадьбе соседей, Пётр заметил светлое платье, мелькнувшее среди деревьев, сердце пропустило удар. И он улыбнулся. Полюбит, ещё как полюбит.

***

– Барышня! Барышня! – запыхавшаяся от быстрого бега Феклуша догнала нас с Пульхерией.

Сегодня после завтрака папенька оставил Кретову на моё попечение, а сам занялся делами. Уверена, Пульхерия сыграла в этом не последнюю роль.

– Что случилось? – я обернулась и остановилась, увидев горничную.

– К Осипу Январичу нашему гость пришёл с палкой, – выдохнула она.

– Какой гость? – удивилась Кретова.

– Почему с палкой? – одновременно с ней спросила я.

– Того не ведаю, токмо палка тяжёлая, как идёт, стукает ею по полу, грохот на весь дом стоит.

У Феклуши была привычка преувеличивать, но в этом случае мы с Пульхерией подумали об одном и том же. Что если это Хмелёв заявился к папеньке? Пафнутьевич ранен в ногу, ему нужен костыль, чтобы ходить.

– Идём, – решила она. – Надо выяснить, что ему понадобилось.

– Феклуша, куда они пошли? – спросила я горничную.

– В кабинет.

Ого, значит, серьёзный разговор. Чем больше я думала о визите Хмелёва, тем сильнее переживала. Что если он решил не дожидаться именин? Вдруг приехал, чтобы заключить помолвку прямо сейчас?

По коже прошёл озноб. Я не готова. У меня только сорок рублей. А ещё я не знаю, заработал эти деньги Пётр или принёс мне свои, как говорит Пульхерия. Возможно, придётся вернуть их и начать всё заново.

– Куда ты?! – прошипела подруга, дёргая меня за руку, и потянула в сторону от входа.

– Хочу узнать у Хмелёва, зачем он приехал! – я попыталась вырваться, но Кретова держала крепко.

– Есть более простой способ это сделать, – и она потащила меня за собой.

Мы обошли дом, а затем полезли в самую гущу розовых кустов.

– Зачем? – продолжала сопротивляться я.

Пульхерия приставила палец к губам и указала на раскрытое окно первого этажа.

– Ты собираешься подслушивать? – изумилась я шёпотом. Подруга столько нравоучений мне прочитала о правилах, этикете, нравственных устоях, а теперь требует всё это нарушить.

– Мы собираемся, – поправила она так же тихо. – И не подслушивать, а узнать причину приезда Сергея Пафнутьевича. По словам лекаря, он с трудом с кровати поднимается. Раз приехал, значит, дело особо срочное и важное. Так ты идёшь или нет?

– Иду, – её аргументы убедили. Сначала узнаем, в чём там дело, а потом уже и поговорим.