Глава 24

Розовая колючка оцарапала руку, заставив зашипеть. Так же тихо на меня зашипела Пульхерия, приложив палец ко рту.

Я кивнула, понимаю, что нужно сохранять безмолвие. Если нас обнаружат за подслушиванием, даже не представляю, что будет. Уж Хмелёв точно постарается обернуть это в свою пользу.

Мы пробрались к самой стене дома и застыли ровно под открытым окном. В кабинете шёл разговор, я прислушалась.

– Но её рука уже обещана, – в голосе папеньки слышалось удивление.

– Помолвки ещё не было, значит, ни у вас, ни у Софьи Осиповны нет обязательств перед ним, – второй голос точно принадлежал не Сергею Пафнутьевичу.

Он оказался мне знаком. Вот только Вейнер ну никак не мог сейчас сидеть в кабинете Осипа Януарьевича и просить моей руки. Ведь не мог же?

Пульхерия дёрнула меня за рукав, вопросительно приподнимая брови. Мол, кто там с твоим папенькой? Она тоже поняла, что это не Хмелёв.

– Есть… – Осип Януарьевич запнулся, – некоторые обстоятельства, заставившие меня дать слово, и нарушить его я не в состоянии.

Я отмахнулась от Кретовой, всё равно не могу ответить, а пропустить разговор, перешедший к самому интересному, не хотелось.

– Мне не нужно приданое, – заявил Пётр, – у меня есть средства. Софья ни в чём не будет нуждаться. К тому же я собирался дать выкуп за невесту.

– Сколько? – заинтересовался папенька.

И тут меня проняло. Это сейчас обо мне речь или о собачке? Они ведут торг за живого человека! И обоих это ничуть не смущает.

Меня уже больше не беспокоило, что нужно соблюдать тишину, что обнаружение нас с Пульхерией приведёт к скандалу. Я собиралась сама сейчас такой скандал закатить, мало не покажется.

Я резво встала ногой на приступочек и, подпрыгнув, ухватилась за наружную часть подоконника. Кретова пыталась схватить меня, чтобы утянуть обратно, но я лягнула её и подтянулась к окну. Над ним возвышалась только верхняя часть лица, однако меня это ничуть не смущало. Мне было не до того.

– Я вам не животное! – закричала я, заставив повернувшихся на шум мужчин едва не подпрыгнуть от неожиданности. – Папенька, не смейте меня продавать! А вы, Пётр Алексеевич, не смейте меня покупать! Я живой человек, а не домашний питомец!

– Софьюшка? – только и сумел вымолвить Осип Януарьевич, вперив в меня потрясённый взгляд.

– Софья Осиповна?

Вейнер смутился и вскочил со стула. Забытая трость упала на пол, гулко стукнув по паркету. Он подбежал к окну и потянулся ко мне, собираясь затянуть внутрь. Я дёрнулась, потеряла равновесие и, взмахнув руками, полетела назад. Прямо в колючие розовые кусты.

Падая, я инстинктивно пыталась хоть за что-то ухватиться, но зацепить удалось лишь ошалелый взгляд Петра. У него было презабавное выражение лица, если б я не падала с метровой высоты в неизвестность.

Коротко вскрикнула Пульхерия. И я приземлилась мягче, чем ожидала.

С минуту мы обе барахтались, пытаясь определить, где чьи руки и ноги. Кретова постанывала и произносила вслух слова, которые ей даже знать не полагалось.

– Прости, пожалуйста, – пробормотала я, наконец скатившись на твёрдую землю. – Ты как?

Пульхерия употребила ещё одно запретное слово, истолковать которое можно было, как в положительном, так и в отрицательном значении. Но на всякий случай я не стала спрашивать повторно.

Подбежал напуганный Вейнер. Он быстро оценил обстановку и бросился к Пульхерии.

– Что болит? Пошевелите пальцами рук, теперь ног, спине больно?

Кретова исполняла его приказы и отвечала односложно, но спокойно. Похоже, подруга сердится на меня, и мои извинения пропустила мимо ушей. Позже попробую извиниться ещё раз, сейчас лучше не лезть на рожон.

Пока Пётр Алексеевич проверял Пульхерию на предмет переломов, я поднялась на ноги. К нам подошёл запыхавшийся папенька.

– Пульхерия Андревна, душенька, – воскликнул он растерянно, – как же так?

– Помогите поднять её, – велел Вейнер, и Осип Януарьевич послушался.

Глядя на растрёпанную, помятую и поцарапанную Кретову, я устыдилась. Должна была сдержать свой порыв, оставаться в здравом уме. Или хотя бы падать мимо подруги. А теперь из-за меня она предстала не в лучшем виде перед папенькой, которого старалась соблазнить все эти дни.

К счастью, Осип Януарьевич повёл себя как настоящий мужчина. Он убедился, что Пульхерия оперлась на него, и сказал Вейнеру:

– Благодарю вас, Пётр Алексеевич, дальше мы сами. Душеньке нужен отдых, договорим в другой раз.

Пётр поклонился, одновременно выразив согласие и прощаясь, отошёл в сторону. Мы оба наблюдали, как медленно уходят папенька с Кретовой, как он отводит с её пути колючие стебли. Я умилилась – эти двое скоро объявят о помолвке. Мой план сработал. Только бы Осип Януарьевич, осерчав, не выдал меня за Хмелёва без разбирательств.

Вспомнив о надвигающемся браке, я вспомнила и о причине инцидента.

– Это вы виноваты, – повернулась к Вейнеру. – Если б вы не начали торговаться за меня, ничего этого не случилось бы.

Вейнер улыбнулся одной стороной губ.

– Прошу прощения, Софья Осиповна, – он наклонил голову. – Мне надо было сказать вашему папеньке, что я готов погасить его долги, о которых даже не должен знать?

Я мысленно повторила услышанные от Кретовой слова. Действительно. Пётр Алексеевич прав, он не мог такое сказать.

Так это что получается – я зря устроила скандал? Это я виновата, и Пульхерия пострадала напрасно?

И на Вейнера зря напустилась.

– Простите меня, Пётр Алексеевич, я не права, – повинилась перед ним.

– Вы защищали себя, Софья Осиповна, это правильно, – ответил он, – только метод избрали рискованный и не продумали последствия.

Вот как у него получается? Вроде и пожурил, и при этом оправдал меня?

– Вы всерьёз хотите взять меня замуж? – переспросила я.

– Хочу, – просто ответил тот. – Я буду горд и счастлив, если вы дадите своё согласие. И ваш батюшка тоже.

Его настойчивость мне нравилась. Заставляла задуматься – а может, и правда согласиться? Может, у нас получится что-то хорошее? Но для этого между нами не должно быть тайн и недомолвок.

Разве что кроме одной – моего попаданства.

– Пётр Алексеевич, вы согласны, что будущие супруги не должны лгать друг другу? – спросила я.

Вейнер слегка напрягся, однако ответил.

– Согласен.

– Тогда скажите мне честно: деньги, которые вы мне дали, они ваши, или вы ездили на ярмарку?

Пётр смотрел на меня несколько секунд, а затем кивнул. У него было такое выражение лица, словно он решился нырнуть в крещенскую прорубь.

– Я ездил на ярмарку, но деньги отдал вам свои, Софья Осиповна, простите мой обман, – повинился он.

– Как так? – я удивилась. – Вы можете рассказать?

– Видимо, наш народ пока не готов к картофелю, причём в любом виде. Предрассудки слишком сильны, – Вейнер улыбнулся, но как-то неуверенно, и снова коснулся ссадины.

– Это вы на ярмарке получили? – догадалась я.

– Там, – Пётр не стал вдаваться в подробности.

– Спасибо за откровенность, Пётр Алексеевич. Могу я подумать над вашим предложением?

– Вы можете думать, сколько угодно, Софья Осиповна, лишь бы Хмелёв меня не опередил.

– О, на этот счёт не волнуйтесь, – я усмехнулась. – Замужество с Сергеем Пафнутьевичем мной даже не рассматривается.

Я проводила Вейнера до озера и вернулась домой.

Пульхерия прилегла в своей комнате, ожидая доктора. Папенька ушёл отдыхать раньше времени, слишком переволновался. Анфиса спрашивала, что приготовить Пульхере Андревне, чтоб та скорей поправилась.

Всё это Феклуша вывалила на меня скопом, стоило переступить порог. Чувство вины сделалось сильнее, и первым делом я отправилась навестить подругу.

Она лежала с влажным полотенцем на лбу и закрытыми глазами.

– Пульхерия, прости меня, – прошептала я, присаживаясь рядом.

– Ты приняла предложение? – спросила она, не открывая глаз.

– Ты о чём?

– Вейнер просил твоей руки, ты приняла его предложение? – Кретова не выдержала и всё же открыла глаза, а потом тяжело вздохнула: – Только не говори, что не приняла.

– Я сказала, что подумаю.

– Ты меня удивляешь, Софья. О чём тут думать? – недоумевала подруга. – Он очевидно богат, учтив и любит тебя без памяти.

– Почему ты так решила? – от слов Пульхерии в груди потеплело.

– Думаешь, без любви стал бы он выплачивать долги твоего отца?

– Не знаю, я, кажется, вообще ничего не знаю, – теперь пришла моя очередь вздыхать. И чтобы не говорить о чувствах, замужестве и Петре, я перевела тему: – Как ты себя чувствуешь? Феклуша сказала, папенька послал за лекарем.

– Придавила ты меня, будь здоров, – пожаловалась Кретова. – А с виду полувоздушная, и не подумаешь, что на такое способна. Но ничего, до свадьбы заживёт.

Она мечтательно улыбнулась, а потом добавила:

– И лучше бы – до твоей.

Я просидела с Пульхерией до приезда Земляникина. Она смеялась, шутила и совершенно не выглядела больной. Однако отдохнувший и вернувшийся в наше общество папенька настоял на полном осмотре.

– А ну как сейчас оно хорошо, а потом – бац! – и всё. Нет уж, Михайло Кузьмич, ты осмотри её как следует, не пропусти чего-нибудь этакого, что потом аукнуться ей может.

Осип Януарьевич глядел на Пульхерию с нежностью. Он так искренне переживал за её здоровье, что я умилилась.

– Да всё со мной прекрасно, – пыталась отмахнуться Кретова. – Полежала – и прошло. Остальное до свадьбы заживёт.

Похоже, ей нравится смущать меня упоминанием о моей свадьбе. Однако при этих словах у папеньки покраснели кончики ушей. Значит, не только я принимаю на свой счёт.

– Вас можно поздравить? – заинтересовался Земляникин.

– Пока только её, – указала она на меня. – Сосед высотский сегодня просил руки нашей Софьи у Осипа Януарьевича.

– Вот как? – изумился лекарь. – А разве Софья Осиповна не помолвлена с Сергеем Пафнутьевичем?

– Вот ещё! – возмутилась я. – Если я с кем и могла бы быть помолвлена, то с Петром Алексеевичем. Кстати, очень приятный мужчина – богат, учтив и влюблён в меня без памяти.

Повторила я слова Пульхерии, так и желая показать ей кулак. Впрочем, это бы не помогло. Я хорошо отношусь к Михайло Кузьмичу, но он ведь лечит рану Хмелёва. Проболтается ещё.

А мне бы не хотелось видеть здесь разъярённого Пафнутьевича. Тем более что решение я ещё не приняла, хотя весы явно склонялись в пользу Петра.

А ночью я проснулась от ощущения надвигающейся беды. В мою дверь тихонько скреблись.

– Кто там? – голос дрогнул.

– Феклуша это, барышня, – произнесли за дверью.

– Заходи, – велела я, чувствуя, что дрожь разрастается, захватывая пальцы рук.

– Барышня, – сходу начала горничная, – не по себе мне. На улице я была, у озера, домой собиралась…

– На улице? – удивилась я. – Что ты делала у озера среди ночи?

Феклуша покраснела. Похоже, кто-то бегал на свидание.

– Огонь там, на холме, – выдохнула она. – Нехороший такой. Неспокойно на душе, может, послать кого в Высоты?

– Огонь? – я почувствовала, как сдавливает грудь. – Подай халат. Надо поглядеть, что там за огонь.