Глава 26

Проснулась к полудню, чувствуя признательность к папеньке и Пульхерии, что решили меня не тревожить. Накинула домашнее платье, затянула пояс и пошла вниз. После ночной беготни я чувствовала зверский голод. Потраченные калории требовали компенсации.

Ещё в коридоре, не дойдя до лестницы, услышала голоса. Внизу спорили, причём весьма эмоционально. Я узнала взволнованные интонации Кретовой и поспешила на первый этаж.

– Вы не можете! У вас не выйдет! – возмущалась подруга.

Я заглянула в распахнутую дверь гостиной и замерла. Папенька и Пульхерия сидели на диване. У пианино, облокотившись, словно собирался давать концерт, стоял Сергей Пафнутьевич с тростью в руке.

Увидев меня, он осклабился:

– А вот и моя невеста пожаловала.

Меня покоробило это обращение.

– Вы запутались, Сергей Пафнутьевич, я не давала согласия на брак с вами.

– Своё согласие вы дадите в церкви на венчании, душа моя, – нарочито слащавым голосом пропел Хмелёв, а затем, уже своим обычным добавил: – Пока мне достаточно, что Осип Януарьевич обещался отдать руку дочери. Он ведь не станет забирать своё слово назад?

Этот вопрос адресовался папеньке, и в нём звучала явная угроза.

Я обернулась к нему. Осип Януарьевич сидел чересчур ровно, в позе угадывалось крайнее напряжение. А ещё он нервно перебирал пальцами, как будто сомневался.

– Папенька? – голос дрогнул.

– Я, Сергей Пафнутьевич, Софью неволить не стану, – эти слова позволили мне выдохнуть с облегчением. – Коли захочет за тебя пойти – пусть идёт, не захочет – воля её.

Хмелёв несколько секунд смотрел на папеньку. Взгляд у соседа был недобрый. А затем Пафнутьевич заговорил, сначала тихо, вкрадчиво, но с каждым словом распалялся, голос набирал обороты.

– Ты, Осип Януарич, видно, забыл, как пришёл ко мне с просьбой? Как плакал и умолял помочь. А я в ответ только одно пожелал – Софью. И что теперь? Думаешь, сможешь пойти на попятную? Не выйдет!

Папенька молчал.

Хмелёв обвёл нас с Пульхерией хмурым взглядом и усмехнулся.

– Так и быть, секретец твой хранить боле не стану. Пусть знают, что скоро Белявское с молотка пойдёт. Я все расписки твои предъявлю.

– Не посмеешь! – тонко выкрикнул Осип Януарьевич. – Мы на год договаривались.

– Договаривались?! – Пафнутьевич захохотал. – Ну как договаривались, так и раздоговоримся. Выбирай – или отдашь мне Софью, или я пущу тебя по миру.

Папенька сник, виновато глядя на меня. Ох, кажется, я всё-таки попала.

– Ты, Сергей Пафнутьевич, угрозами-то не бросайся, – прозвучал негромкий, спокойный голос Кретовой. – А то и я кое-что сказать могу. Например, как ты лес заповедный вырубаешь, да через купца Сорнова на юг, туркам возишь. А если я губернатору или сразу в Сенат напишу, кто у нас корабельные леса разоряет?

Хмелёв побледнел. Мы с папенькой смотрели на Пульхерию во все глаза. Вот это аргумент. Вот это женщина! С такой ничего не страшно.

Судя по изумлённому виду, Осип Януарьевич понятия не имел о незаконном промысле Хмелёва.

– Врёшь, – наконец нашелся он. – Ты не сможешь доказать, что это я.

– Может, не смогу, а может, и смогу, – Пульхерия пожала плечами. – Только за подозрение в вырубке корабельного леса и продаже его туркам тебя в покое не оставят. Всё проверят и разузнают, делишки твои тёмные на свет вытащат. Высекут тебя розгами на площади, чтоб неповадно было. Позора не оберёшься, коли соседи узнают.

Хмелёв больше не пытался возражать. Молчал и сопел, сверля Пульхерию гневным взглядом.

– Предлагаю так поступить, Сергей Пафнутьевич, – продолжила Кретова. – Ты завтра расписки Осипа Январича привезёшь, а он тебе долг отдаст. И все останемся друзьями.

– А Софья? – хмуро спросил Хмелёв.

И чего он на мне зациклился? Мало, что ли, в округе незамужних девиц?

– А Софья выберет сама, без принуждения.

Я заметила, как папенька смотрит на Пульхерию. В его взгляде читалось неприкрытое восхищение. Да, с такой супругой он будет как за каменной стеной, можно не волноваться. А с Хмелёвым она бы не ужилась, в паре один должен быть непременно слабее второго, иначе не избежать конфликтов.

Когда Сергей Пафнутьевич ушёл, тяжело опираясь на трость, мы с минуту молчали. Я не могла поверить своему счастью. Неужели свободна? Дамоклов меч нежеланного замужества больше не висит над моей головой.

И тут до меня дошло.

– А где мы возьмём деньги, чтобы завтра отдать Хмелёву?

Папенька встрепенулся и посмотрел на Пульхерию. Она кивнула.

– Отправлю записку своему управляющему, он привезёт.

Осип Януарьевич просветлел лицом. Он набрал воздуха, чтобы рассыпаться в благодарностях, но Кретова его опередила.

– Деньги дам на тех же условиях, напишете мне расписку.

Однако папенькиного восторга эти слова не уменьшили. Он быстро глянул на меня с некоторой досадой, и я поняла, что пора уходить.

– Спасибо, Пульхерия, ты спасла мне жизнь, – произнесла, вложив все чувства, что сейчас бушевали во мне.

А затем вышла из гостиной. Отойдя подальше, чтобы не слышать папенькиного объяснения, я прислонилась к стене и улыбнулась. Свободна! Я наконец-то по-настоящему свободна.

– Барышня, чего вы тута стоите? – наткнулась на меня Фёкла и тут же запереживала. – Поплохело? В глазах темнеет? Голова кружится?

– Нет, всё хорошо, милая моя Феклуша! Всё удивительно хорошо! – поддавшись эмоциям, я схватила её за руки и закружила.

– Уф, теперь у меня голова кругом, – горничная прислонилась к стене, отдуваясь и глядя на меня удивлённо. – Уехал Сергей Пафнутич?

– Уехал. Насовсем уехал, – улыбнулась я.

– Радость-то какая, барышня, – Феклуша тоже разулыбалась. – И хорошо. Больно уж он скорый на расправу. А вы у нас барышня нежненькая, надавишь посильней – и разломитесь.

– Теперь не разломлюсь, – я снова улыбнулась и направилась в кухню.

Надеюсь, Анфиса найдёт для меня что-нибудь съедобное. С этими стрессами есть хотелось зверски.

На следующий день приехал управляющий Хмелёва. Сам Сергей Пафнутьевич сослался на рану. Но я знала, что он не мог принять поражение. Не хотел видеть наши счастливые лица, освобождённые из рабства.

У меня оставался только один вопрос: почему загорелся господский дом в Высотах? Не мог ли Хмелёв отомстить Петру за дуэль?

А вдруг это и правда Пафнутьевич поджёг? Конечно, не сам, но по его приказу. Но если он такой мстительный… Ведь мы с Пульхерией и отцом тоже его унизили. Не стоило ли нам быть осторожнее в выборе слов?

Мысль засела в голове. Не зная, как отвлечься, я пошла в кухню. Там уже сидела Дарья.

– Барышня, вы как раз вовремя, – обрадовалась мне Анфиса, – я щец вчерашних разогрела. Не побрезгуете?

– С удовольствием поем с вами, – улыбнулась я.

Ключница подвинулась, освобождая для меня место на лавке.

– Кушайте, барышня, а то вы бледненькая совсем, да худенькая, аки тросточка, – кухарка подвинула миску поближе, положила рядом ложку и кусок ржаного хлеба. Она уже знала, что я предпочитаю его белому.

– Будешь тут бледненькая, – Дарья покачала головой. – Сергей Пафнутич вчерась в такой ярости вышел. Ваську нашего палкой огрел, тот едва успел увернуться. Говорят, дали ему от ворот поворот у нас.

Обе женщины смотрели с любопытством, им было интересно, как прошла встреча с тем, кого все прочили мне в женихи. Однако напрямую спрашивать не решались. И я сочла это удачным моментом, чтобы озвучить свои сомнения.

– Отказал ему папенька окончательно. Пафнутьевич сначала угрожать вздумал, но Пульхерия его быстро на место поставила. Теперь ему нечем грозить нам, – я улыбнулась.

– Ну и слава богу, не нужон он вам, барышня, – Дарья одобрительно кивнула. – Высотский-то сосед куда как лучше в женихи вам подходит. Он и дворне слова грубого не скажет, а уж руку и вовсе на комаров разве подымает.

– Я приняла предложение Петра Алексеевича, – улыбка стала ещё шире.

– Радость-то какая! – эмоциональная Анфиса всплеснула руками. – Когда ж свадебку играть будем?

– Пока не знаю, надо с папенькой посоветоваться и с Пульхерией.

– Точно, – кивнула ключница. – Пульхеря Андревна – головитая барыня.

– Вот бы Осип наш Январич на ей женился, – поддакнула кухарка.

Я была согласна с обеими. Мне и самой импонировала мысль, что Кретова станет моей мачехой. Надеюсь, папенька решится сделать ей предложение.

– Не знаете, что дворня высотская думает о пожаре? Что стало его причиной? – задала я вопрос, который не давал мне покоя.

Женщины переглянулись.

– Да не молчи уже, пусть знает барышня, – махнула рукой Анфиса.

Ключница вздохнула, глядя на меня, а затем призналась.

– Говорят, видели двух мужичков, как они в сторону холма высотского шли. Один в руках свёрток нёс, другой – соломы пук.

– Узнали тех мужиков?

– Вроде как хмелёвские, но точно не скажу, ибо сама не была там.

Но мне и этого было достаточно. Подозрения, что Пафнутьевич поджёг из мести дом Вейнера, подтверждались. А значит, и мои опасения оказались не беспочвенны.

– Я вот что думаю: если Хмелёв отомстил Петру Алексеевичу за полученную на дуэли рану, то не захочет он и нам мстить?

– А нам-то за что? – удивилась кухарка.

– Унизили его здесь. Я замуж идти отказалась, папенька меня поддержал. А Пульхерия и вовсе пригрозила о его тёмных делишках в Сенат жалобу написать. Не проснёмся ли и мы в горящем доме?

– Ой, барышня, не пужайте! – Анфиса перекрестилась. – Не ровён час беду накличете.

И я не стала их пугать. Тем более что пришёл Егорий, сообщить, что батюшка в кабинете принимает высотского барина и просит Софью Осиповну проследовать к ним.

Сердце у меня забилось часто-часто. Я не видела Петра три дня и очень соскучилась. Но к радости примешивалась тревога.

– Заходи, Софьюшка, – Осип Януарьевич сидел за рабочим столом, а Пётр стоял у окна.

Совсем как в тот раз, когда мы с Пульхерией подслушивали, только теперь я наблюдала за ними с другой стороны.

– Доброго дня, Пётр Алексеевич, – я приветственно наклонила голову, чувствуя, как губы сами расходятся в улыбке.

Лицо Вейнера озарилось светом. Мне показалось, даже шрам его стал тоньше и меньше, почти не различимый на загорелой коже.

– Здравствуйте, Софья Осиповна.

Папенька переводил взгляд с одного на другого, но я не могла понять, о чём он думает, потому что мои собственные мысли сосредоточились вокруг Петра. Хотелось подойти и обнять его, почувствовать тепло. Однако при Осипе Януарьевиче подобное было невозможно, и мы продолжали соблюдать этикет.

– Садись, Софья, и выслушай, – велел папенька.

Я послушно заняла свободный стул, скромно опустила взгляд и сложила руки на коленях. Ну прям идеальная барышня, хоть картины пиши.

– Пётр Алексеевич уже просил твоей руки, как ты помнишь, – в голосе папеньки послышался укор.

Я покраснела, мог бы не напоминать лишний раз. Я и сама такой конфуз вряд ли забуду.

– Так вот, – продолжил Осип Януарьевич, – сегодня он пришёл за ответом. Я сказал, что неволить тебя не желаю. Как ты решишь, так и будет.

– Вы станете моей женой, Софья Осиповна? – не стерпел неопределённости Вейнер.

Голос звучал взволнованно, хотя я уже дала согласие, там, в Высотах в ночь пожара. Впрочем, тогда Пётр получил лишь кивок в качестве ответа и, похоже, нуждался в подтверждении.

– Стану, – хотела произнести это слово ровным тоном, но голос дрогнул, выдавая моё волнение.

Вейнер просиял. Папенька тоже выглядел довольным. Ещё бы – вопрос с долгом удачно разрешился, дочь наконец согласилась выйти замуж. Чего б не радоваться.

– Вот и славно, – одобрительно кивнул Осип Януарьевич, – теперь иди, Софьюшка, мы обсудим приданое и прочие мужские дела.

Папенькин шовинизм никуда не делся, но теперь я не сердилась. Всё решилось в мою пользу, жаловаться не на что. А Пётр совсем не такой, он станет меня слушать, в этом я уже неоднократно убеждалась.

Подхваченная эйфорией, я пошла по коридору, всё ускоряя шаг. Ноги сами несли меня к озеру, к тропинке, ведущей в соседнюю усадьбу, где я остановилась, поджидая своего жениха.

До сих пор не верится – я выхожу замуж!

Пётр появился спустя минут тридцать. У него было озабоченное выражение, видно, Осип Януарьевич загрузил по полной.

– Папенька читал лекцию, как правильно содержать жену-бесприданницу, чтобы она ни в чём не нуждалась? – с улыбкой поинтересовалась я.

– Что-то вроде того, – Вейнер рассмеялся, раскрывая для меня объятия.

Я подошла к нему, позволяя заключить в кольцо сильных рук, и прижалась к груди. Как же хорошо! Не хватало лишь одного. Я подняла голову и потянулась губами. Приглашение не пришлось повторять дважды, Пётр понимал меня без слов.

– Когда свадьба? – поинтересовалась я, чувствуя, что одних поцелуев мне уже недостаточно. Я готова пойти дальше.

– Осенью, когда соберут урожай, и я отстрою дом, – вздохнул Вейнер, утыкаясь лицом мне в волосы.

– Осенью? – застонала я. – Это же не раньше октября. Почему так долго?

Пётр усмехнулся, вдыхая мой запах.

– Вообще-то, это рано, от помолвки положено выждать не меньше шести месяцев.

– Да? – удивилась я и тут же хитро прищурилась: – Это, чтобы невеста могла передумать?

Пётр сдавил меня с такой силой, что я не могла вдохнуть.

– Только попробуй передумать! – шепнул он мне на ухо. – Я всё равно на тебе женюсь, даже если придётся сделать это силой.

Я тихонько хихикнула, чувствуя себя очень глупой и очень счастливой.

– Закинешь на плечо и потащишь в берлогу?

– Сначала в церковь, а потом, да, в берлогу, – пригрозил он и снова меня поцеловал, продолжив минуту спустя: – Но прежде её нужно отстроить.

Несмотря на множество забот, Вейнер находил на меня время и являлся чуть ли не каждый день. Мы гуляли, держась за руки, а когда никто не видел, упоённо целовались. С каждым днём мы нуждались друг в друге всё больше и больше, разлука становилась совершенно невыносимой.

Подготовкой к свадьбе занялась Пульхерия. Она постепенно и незаметно стала полноправной хозяйкой дома, её слушались и слуги, и папенька. Да и я внимала советам, потому что они всегда приходились кстати.

Но на все попытки расспросить, когда уже и они соберутся в церковь, оба таинственно отмалчивались. И я не лезла, взрослые люди, сами разберутся.

Иногда я ходила на стройку в Высоты, чтобы наглядно видеть, сколько времени осталось до свадьбы. За месяц Пётр многое успел – завалы разобрали, убрали чёрные обгоревшие деревяшки, на которые невозможно было смотреть без слёз. Перекопали землю, и возле бывшего пожарища начали прорастать нежные зелёные травинки.

Дом Пётр решил на этот раз строить большой, на три этажа с террасой, чтоб поместилась вся наша большая семья из десяти детей. Слушая его грандиозные планы, я улыбалась и не спорила.

Впереди нас ждало безоблачное счастье, мы оба чувствовали это, когда наши губы касались друг друга.

На именины к Хмелёву мы с папенькой не поехали. Мы о нём больше вообще не слышали. Пульхерия тоже проигнорировала приглашение.

– Это не тот сосед, к которому я бы хотела ездить с визитами. Да и у себя принимать боле не желаю.

Осип Януарьевич кивал, гладя её по пухлой ручке, и смотрел с восхищением.

Вчера Вейнер не смог отлучиться: привезли плохую древесину, и он ругался с поставщиками, требуя замены. Прошка принёс мне записку, где жених объяснял своё отсутствие. Всего несколько слов, но они сделали меня ещё счастливее, потому что в конце послания он подписался «любящий тебя П.В.».

Прежде Пётр не говорил мне слов о любви, да и не писал тоже. Мне захотелось услышать признание от него напрямую и сообщить о своих чувствах. Ему наверняка тоже интересно услышать.