Глава 27

После обеда я отправилась в Высоты, предвкушая встречу. Даже сутки, проведённые без Петра, заставляли меня ужасно скучать по нему. Скорее бы уже наша свадьба. Хочу засыпать с ним рядом и просыпаться тоже.

Поцелуи украдкой, конечно, хорошо, но мало. А ещё приходится прятаться ото всех, чтобы эти поцелуи получить. Ибо до свадьбы только за ручки можно держаться и то при свидетелях, иначе моветон, подмоченная репутация и прочие ужасы.

Хорошо, в провинции нравы попроще. На наши с женихом прогулки по тенистым аллеям смотрели сквозь пальцы, а слуги так и вовсе умилялись, завидев нас.

Поэтому я смело шагала по дорожке, вытоптанной вдоль озера нашими с Петром ногами. Небо голубело, обещая хорошую погоду до самого вечера. Если у любимого найдётся время, мы сможем сбежать ненадолго. Подальше от его дворни и строителей. Мне хотелось побыть только вдвоём.

Высотский берег снова зарос рогозом и камышом. Пётр спешил со стройкой, на очистку озера рук уже не хватало. Тем лучше, легче будет найти укрытие.

– Куда так спешите, Софья Осиповна? – из-за высоких зарослей я не видела, что скрывается за поворотом, и наткнулась на Хмелёва, едва успев затормозить.

– Доброго дня, Сергей Пафнутьевич, – пожелала ему хмуро, – позвольте пройти.

Ответа я не ждала, сразу начала обходить его по широкой дуге.

– Ну-ну, не надо убегать, я же хотел поздороваться по-соседски, узнать, как вы поживаете. Давно не виделись.

Хмелёв говорил вроде вежливо, но чувствовалась в его словах какая-то фальшь. Да и взгляд сверкал недобро.

– Спасибо, у меня всё хорошо, чего и вам желаю. До свидания, – я продолжила путь, чувствуя, как на плечах собираются мурашки нехорошего предчувствия, соскальзывая вниз по спине.

Интуиция кричала бежать. И я собиралась её послушать. Подхватила подол и бросилась прочь.

Жаль, не успела.

Несмотря на хромоту, Хмелёв догнал меня в два шага, схватил за рукав. Ткань жалобно затрещала, разрываясь, но остановила меня, отбросив назад. Прямиком в руки жестокому соседу.

Я дёрнулась, но его пальцы вцепились мне в предплечье, оставляя синяки.

– Не так быстро, красавица! – он снова прижал меня к себе, часто дыша. – Я ведь хотел по-хорошему, замуж звал. Надо было соглашаться, а теперь пеняй на себя.

И потащил к зарослям камыша.

– Нет! Помогите! – закричала я, и тут же лицо закрыла широкая ладонь, перекрывая кислород.

– Какая прыткая, – с раздражением заметил Хмелёв.

Он держал крепко, не вырваться. Но я продолжала бороться – извивалась и барахталась, стараясь ужом выскользнуть из захвата. Однако мои попытки лишь разозлили Пафнутьевича, он встряхнул меня как котёнка. Раз, другой, третий, а когда голова закружилась, отвесил хлёсткую пощёчину, не пожалев сил. Меня мотнуло в сторону. Лицо обожгло болью.

Дезориентированная и задыхающаяся, я осознавала лишь одно – негодяй получил надо мной полную власть. И мне нечего ему противопоставить, силы слишком не равны.

Он швырнул меня на землю. Я ударилась спиной, отчего из лёгких вышел последний воздух. Колкие остовы сломанного камыша впивались в кожу, но я этого почти не ощущала, едва дыша и теряя сознание.

Хмелёв рванул платье у меня на груди, и в этот момент я с облегчением уплыла в небытие. Туда, где мерзавец меня не достанет.

***

Пётр чувствовал себя счастливым. По-настоящему счастливым. И ещё влюблённым. Такого не было прежде, когда невесту он выбирал по размеру приданого, умению держать себя в обществе и красоте, которая вынуждала бы других мужчин завидовать его счастливой звезде. И никак не ждал, что ему позавидует Михаил, лучший друг, почти брат, с которым вместе они прошли Смоленск, Бородино и Малоярославец, не раз вытаскивая друг друга из-под огня.

Вейнер привычно потёр шрам на виске, отставленный на память об этой дружбе, и мотнул головой. Это в прошлом. А сейчас он влюблён и счастлив. И во многом потому, что невеста разделяет его чувство. Пусть они пока не произнесли вслух заветных слов, однако Пётр не мог не заметить, что Софью тоже тянет к нему.

У них всё получится.

Даже один день разлуки с невестой вызывал волнение. С самого утра было неспокойно на душе. Всё валилось из рук. Пётр в третий раз пересчитал необходимую сумму и получил третий результат. Досадуя, скомкал бумагу с расчётами и бросил перо.

Ему нужно увидеть Софью. Просто необходимо. Причём прямо сейчас, немедленно, сию секунду.

Вейнер вскочил, опрокинув стул, но даже не остановился его поднять. В груди разливалось нехорошее предчувствие. Не понимая, что же на него нашло, Пётр, тем временем, поспешил в Белявское. Сейчас он увидит Софью, убедится, что с ней всё в порядке, обнимет, и тревога отпустит.

Он слишком переволновался из-за пожара, стройки и грядущей свадьбы. Известно же, если у русского человека всё слишком хорошо, его начнут одолевать дурные предчувствия. Так уж мы устроены.

Вейнер нервно усмехнулся. Давно ли он сидел за костром с офицерами своего эскадрона и рассуждал на эту тему? А сейчас вот настал его черёд испытать на себе.

Он помчался вниз по Зубодробительной лестнице, почти не касаясь перил. Едва не кувыркнулся вниз, но и не подумал сбавить скорость. Пётр спешил, подгоняемый дурным предчувствием, которое всё разрасталось, ширилось, сдавливая грудь и едва позволяя дышать.

Скорей! Скорей! Поспеши! – бил внутри тревожный набат. И Вейнер спешил.

Обогнув холм, он двинулся вдоль озера. Берег снова зарос, камыш возвышался едва не с человеческий рост. Пётр привычно бросил на него неодобрительный взгляд, досадуя, что всё никак не найдёт времени и людей, чтобы привести свою часть озера в порядок.

Ведь Софье так нравится ходить здесь. И хочется, чтобы у неё был красивый вид по пути к жениху.

Сломанное бодыльё и широкую протоптанную полосу к воде он бы не заметил. Подумаешь, мальчишки бегали ловить рыбу. Ему не жалко. К тому же пескарей всегда щедро перепадало и барину на уху.

Но сейчас на сломанных стеблях лежала светлая туфелька.

Вейнёр подошел ближе и поднял её. Сердце на миг застыло, а затем забухало втрое сильнее, едва не вырываясь из грудной клетки. Нет, Пётр не был наверняка уверен, что туфелька принадлежит Софье, однако вкупе с одолевавшей его тревогой эта мелочь заставила свернуть к озеру.

Он ломанулся в камыши и спустя несколько шагов услышал мужской голос и пыхтение. А, разведя руками мешающие стебли, наконец увидел то, чего не мог вообразить и в самом жутком кошмаре.

Хмелёв склонился над Софьей и рвал её платье.

Кровь бросилась Петру в голову, окрашивая происходящее в багряный цвет. Зарычав, Вейнер ринулся к мерзавцу. С размаху ударил кулаком в ухо, оглушая, затем схватил за сюртук и отбросил в сторону. Откуда взялась сила, чтобы приподнять грузного мужика, пудов на восемь, Пётр не задумывался. Он вообще в тот момент не мыслил здраво. Багрянец в глазах заставлял наносить всё новые удары, куда придётся.

Застигнутый врасплох, оглушённый Пафнутьевич не мог сопротивляться, только глухо стонал, прикрывая руками голову. Но Вейнер всё продолжать бить и, лишь стесав кулаки и почувствовав, что при очередном ударе кровь мерзавца брызжет ему в лицо, остановился.

Не потому, что пожалел, потому что хотел унести отсюда Софью.

***

– Софья, душа моя, – тихий голос звал, возвращая из небытия.

Я открыла глаза, одновременно вспоминая случившееся и желая вновь зажмуриться, однако на меня смотрел Пётр. Его взгляд был испуганным, лицо будто постарело на десяток лет. Кажется, нас волновал один и тот же вопрос: успел ли Хмелёв причинить мне вред?

Я начала приподниматься, чувствуя себя слишком слабой, чтобы сделать это самостоятельно. Пётр сразу же поддержал меня, помогая сесть. Прежде чем я ощупала порванное на груди платье, он уже стянул сюртук и накинул мне на плечи. Я тут же свела полы, закрывая покрытую ссадинами кожу, на которой вскоре проступят синяки.

Ниже пояса одежда осталась целой, и меня затопило облегчение – Пётр успел вовремя.

Благодарность к нему, жалость к себе, запоздалый страх насилия – всё это смешалось, выплёскиваясь наружу фонтаном слёз. Вейнер обнял меня, позволяя спрятать лицо у него на груди и шмыгать носом в рубашку.

Не знаю, сколько мы так просидели. Меня отвлекли хрипы и глухие стоны. Повернув голову, я увидела опухшее, окровавленное лицо Хмелёва. Он лежал на спине, вперив в небо заплывшие от побоев глаза.

Мне хватило одного лишь вида мерзавца, чтобы по плечам пробежали ледяные мурашки. Я вздрогнула, передёрнувшись от страха и омерзения.

Пафнутьевич слегка пошевелился, и Пётр начал подниматься. Кажется, он собирался закончить начатое и добить насильника.

– Не надо, – я вцепилась в его плечи. – Не оставляй меня.

В этот момент для меня одинаково страшным ощущалось остаться без поддержки Петра и наблюдать, как он хладнокровно добивает человека.

Хмелёв – мерзавец и насильник, он заслуживает самого сурового наказания. И я не оставлю случившееся, добьюсь, чтобы его засадили в тюрьму на долгие годы. Надеюсь, он сгинет там. Только Вейнер не станет его палачом. Этого я тоже не могу допустить.

– Отведи меня домой, пожалуйста, – попросила его тихо.

Повторять не пришлось. Отвернувшись от Пафнутьевича, Пётр сильнее сжал мои плечи и повёл прочь.

От пережитого я едва держалась на ногах. Жених подхватил меня на руки и понёс сквозь камыши, раздвигая их плечами. Он нёс до самой усадьбы. Лишь когда впереди послышались голоса дворни, снова поставил на тропинку. Я сразу же стянула полы сюртука и выпрямилась, опершись на подставленный локоть. Не стоит давать прислуге повод для сплетен. Мне была неприятна мысль, что случившееся начнут обсуждать за моей спиной и жалеть «бедную барышню».

Мы прошли через распахнутые двери террасы. Сидевшие у окна и державшиеся за руки папенька с Пульхерией вскочили при виде нас. Смущение на их лицах сменялось изумлением, а затем гневом.

– Что происходит? Извольте объясниться, сударь! – потребовал Осип Януарьевич.

– Расскажи всё отцу и ничего не скрывай, пожалуйста, – попросила я, снова касаясь его плеча.

– Хорошо, – согласился Пётр, отпуская мою руку.

– Пульхерия, ты меня не проводишь? – я подняла на неё взгляд.

Дрожь не проходила. Напротив, сейчас, когда я ощущала себя в безопасности, она стала сильнее. Я была уверена, что Пульхерия знает, как мне помочь.

– Конечно, – она подставила локоть.

Феклушу звать не стала, переодеться и ополоснуться холодной водой мне тоже помогла Кретова. Одновременно я пересказывала ей, что произошло.

– И ты не дала Петру прибить этого гадёныша? – изумилась она. – Или хотя бы переломать руки и ноги, чтоб никуда не сбежал.

– Он и так избит и не может двигаться. Надо вызвать полицию, чтобы его арестовали. Я собираюсь выдвинуть обвинения в попытке изнасилования.

– С ума сошла?! – испуганно перебила меня Пульхерия. – Какое ещё насилие?! Это слово не должны даже произносить вместе с твоим именем.

– Но я хочу, чтобы Пафнутьевича судили за то, что он сделал… пытался со мной сделать, – продолжала протестовать, но уже не так уверенно.

– Софья, – Пульхерия села рядом на кровать и приобняла меня за плечи, – ты должна понимать, что не сможешь открыто обвинить Хмелёва в нападении на тебя. Это будет конец твоей репутации. И твоего отца тоже, и моей, если я выйду за него.

– Если? – я так удивилась, что даже отвлеклась от своих переживаний.

– Если ты не отступишься, мне придётся отказать Осипу Януарьевичу, – пригрозил она.

– Он сделал предложение? – обрадовалась я, но затем осознала значение её слов. – Так нечестно, Пульхерия. Хмелёв должен понести наказание.

– Милая, – она сжала мою руку. – Никто же не говорит, что ему всё сойдёт с рук. Просто не надо спешить и стремиться наломать дров. Хмелёв отправится на каторгу, это я тебе обещаю. А сейчас спи, позже поговорим. Мне нужно написать пару писем.

Она оставила меня одну. Спать, разумеется, мне не хотелось. Разве можно уснуть после такого?

Через несколько минут ко мне в комнату поскреблась Феклуша с подносом, на котором стояла небольшая фарфоровая чаша.

– Вот, Пульхеря Андревна наказала принести вам. Сказала, чтоб выпили махом.

Я послушно взяла пиалу и одним глотком осушила её. Горло обожгло, дыхание сбилось, но уже пару секунд спустя я почувствовала, как внутри разливается приятное тепло.

– Передай Пульхерии Андреевне спасибо за заботу, – улыбнулась я, возвращая чашу на поднос и откидываясь на подушку.

Кретова снова оказалась права, не понимая, как можно уснуть в таком состоянии, через несколько минут я провалилась в сон.