Глава 28

Нападение я пережила лучше, чем могла ожидать. Причиной тому была нежная, осторожная забота со стороны Петра, Пульхерии и Осипа Януарьевича.

Только в Высоты я больше не ходила. Не могла видеть камышовые заросли, сразу начинала задыхаться.

Пётр не давил, сам приходил ко мне. Мы гуляли, устраивали пикники на лужайке. Он рассказывал, как продвигается стройка. И никакого напоминания о том, что случилось.

О Хмелёве я постепенно забывала, только иногда в кошмарах слышала его чудовищный смех и просыпалась в поту.

В августе приехал губернский следователь. Побывал у всех соседей, расспрашивая о Пафнутьевиче. Я напряглась, когда он впервые появился у нас. Ко мне только вернулись самообладание и душевный покой. Неужели снова придётся бередить почти зажившую рану?

Однако, к моему удивлению, он пожелал беседовать с папенькой и Пульхерией. Обо мне даже не вспомнил.

Кретова нашла способ исполнить данное мне обещание. Она написала-таки в Сенат о вырубке Пафнутьевичем заповедного леса, где росли деревья, предназначенные для строительства кораблей. К обвинению добавилась государственная измена, поскольку мачтовый материал шёл в Турцию, которая в девятнадцатом веке была главным соперником России на Чёрном море.

Судебный процесс случился весьма громким. Моё имя там ни разу не прозвучало, но, как и обещала Пульхерия, Хмелёв получил по заслугам. Его лишили дворянства, имение забрали в казну, а сам он вместе с сообщником-купцом отправился в Сибирь добывать полезные ископаемые.

Узнав об этом, я почувствовала, как страх уходит, покидает меня окончательно, и перестала видеть кошмары.

Папенька с Пульхерией обвенчались одним сентябрьским утром. Как взрослые люди, заключающие второй брак, они не были обязаны выжидать приличный для общества срок. Да и вообще могли не обращать внимания на требования этих самых приличий.

В храме присутствовали только члены семьи и близкие друзья. Церемония вышла скромной, но молодожёны и не планировали привлекать внимание.

– У меня падчерица скоро замуж выходит, вот тогда и погуляем, – беззлобно объясняла она любопытствующим.

За время жизни у нас Кретова изрядно похорошела, скинув пару лишних килограммов. Но после свадьбы я заметила, что она снова начала расставлять пояс платья. Похоже, скоро у меня появится сестрёнка или братик.

Дочери Пульхерии восприняли перемены без особой радости и пока не желали идти на контакт с новыми родственниками. Большую часть дня девочки проводили в классной комнате. Подозреваю, что не столько горя жаждой новых знаний, сколько дуясь на мать.

Впрочем, зная непробиваемый характер Кретовой, то есть теперь уже Белявской, я ставила на неё, а не на Анну с Алиной. Им придётся принять новые реалии или поскорее выскочить замуж.

Моя свадьба тоже приближалась.

И несмотря на то, что организацией занималась мачеха, на меня наседали вызванные из губернии модистки. Я выбирала ткани, затем фасон, затем терпела часы примерок и изменений. Кружева для платья плели лучшие коклюшницы Белявского и Загорного. Лиф и подол расшивали жемчугом.

Чем ближе становился назначенный день, тем больше я нервничала.

Пётр был чудесным, искренним и заботливым. Но то, что он так ни разу не произнёс слов любви, меня смущало. Казалось, мы могли говорить обо всём на свете. За исключением того, что волновало меня.

Я наблюдала за папенькой, который, даже уходя в кабинет, целовал руку жене и говорил:

– Люблю тебя безмерно.

Отчего лицо Пульхерии начинало истинно сиять.

– И я люблю тебя, милый мой Осип, – отвечала она.

Эти нежности вызывали умиление. Поначалу. Затем я стала размышлять – неужели у меня не будет такого? – и завидовать.

Понимаю, это глупо. Ведь всё было идеально, если не считать отсутствие этих слов. Но я поняла, что они важны. Не скажи их Пётр, и я буду сомневаться в нём, его чувствах, в отношении ко мне.

Нет, без любви решительно невозможно выходить замуж.

– Ты с ума сошла?! – заявила Пульхерия, когда я поделилась своими сомнениями. – Мы с твоим отцом столько денег на подготовку потратили. Я уже приглашения разослала, опись приданого сделала. Повара из столицы выписала, чтоб французские сладости готовил.

Я опустила взгляд.

Она права, в мою свадьбу вложены большие средства. Причём в основном принадлежащие самой Пульхерии. Ведь отец пока так и не поправил своё положение.

И всё же сомнение, зародившись, стало медленно отравлять мою жизнь. Что если Пётр считает меня недостойной после нападения Хмелёва? Да, он не успел сделать самое страшное, но касался меня, срывал одежду и видел много больше, чем допустимо.

В это время ценились только невинные барышни. А я, по мнению Вейнера, уже не столь чиста, как прежде. Даже самый чудесный, добрый и благородный мужчина может зациклиться на таком.

Болконский вон отказался жениться на Наташе Ростовой, а она тоже ничего толком не успела.

Вдруг и Пётр из таких принципиальных?

– Да он души в тебе не чает! – убеждала мачеха.

Я слушала, кивала, но продолжала сомневаться. Мне виделся лишь один выход – поговорить с Петром начистоту и всё выяснить. Если скажет, что не сможет меня полюбить, каким бы чудесным он ни был, я расторгну помолвку. Уж лучше остаться в старых девах.

Всю ночь я промучилась, ворочаясь на сбившихся простынях, не в силах уснуть. А когда в окнах начало сереть, обещая скорый рассвет, решительно откинула одеяло.

Я спрошу у него. Прямо сейчас пойду и спрошу. Мне необходимо знать наверняка – выходить за Петра или нет.

Я завязала пояс домашнего платья, накинула сверху шаль и выскользнула из дома. Утро было столь ранним, что прислуга ещё спала. Уже знакомые, привычные и полюбившиеся мне парковые аллеи встретили полумраком.

В конце сентября светать начинало позже, уже по-осеннему. Днём солнце прогреет землю, станет играть, пуская лучики средь золотой листвы. Но сейчас я озябла и пожалела, что не оделась теплее.

Слегка заросшая тропа вдоль озера встретила меня обильной росой на траве. Матерчатые туфли быстро промокли, заставляя поспешить.

Я напряглась в ожидании места, где на меня напал Хмелёв, и камышовых зарослей, куда он меня утащил. Но, к моему удивлению, озеро оставалось чистым вдоль всей тропы. Никакого камыша, только песок и прозрачная вода вдоль берега.

Пётр очистил для меня дорожку, всё убрал, чтобы ничто не могло вызвать дурные воспоминания и расстроить меня. В груди потеплело от его заботы. Вейнер – необыкновенный мужчина, и даже если мне придётся с ним расстаться, я буду помнить о нём всю свою жизнь.

Без камыша озеро выглядело мирным и совсем не страшным. Я почти бегом преодолела оставшееся расстояние до холма, обошла Зубодробительную лестницу, выбрав более пологий путь. Было бы весьма обидно споткнуться там в утреннем сумраке и что-нибудь сломать.

Особенно – сейчас.

Высоты тоже спали, по крайней мере, мне никто не встретился, когда я проходила через усадьбу. Я помнила запах пепелища, который преследовал меня несколько дней. Но сейчас тут пахло свежим деревом, а в центре виднелся новый дом, ещё окружённый лесами.

Я бросила на него лишь быстрый взгляд и поспешила к флигелю, куда временно перебрался Пётр.

Но у двери замерла. Что я ему скажу? Ты меня любишь? Это очень опасный вопрос, особенно когда не уверена в ответе. Что если он запнётся? Отведёт взгляд и промолчит? Или скажет, прости, но ты теперь нечиста. Что мне тогда делать?

Может, лучше не знать? Оставить события идти своим чередом?

Ну уж нет! Когда это я успела стать такой нерешительной? Всё-таки я не барышня девятнадцатого века, а вполне уверенная в себе женщина из двадцать первого!

Настроив себя на боевой лад, я толкнула дверь флигеля. Смазанные петли едва скрипнули, пропуская меня. В сенях было темно, пришлось пробираться на ощупь. Решимость заканчивалась, заставляя спешить.

Наконец я отыскала нужную комнату. Пётр крепко спал, раскинувшись на кровати и заложив одну руку за голову.

Я подошла, села на край постели. Он выглядел таким милым, расслабленным и моложе своих лет. Во сне Пётр улыбался, стало жалко его будить.

Я скинула промокшие туфли и легла поверх одеяла. Рассматривала лицо, ставшее таким родным за прошедшее лето. Подушечками пальцев гладила щёки, покрывшиеся лёгкой щетиной. И не заметила, как уснула.

– Софья? – проснулась от движения.

Пётр приподнялся на локте и теперь, сонно прищурившись, смотрел на меня.

– Ты мне снишься? – его лицо осветила улыбка.

– Ага, – я тоже улыбнулась, но вспомнила, зачем пришла, и посерьёзнела.

Тоже поднялась, чтобы не глядеть на него снизу вверх. А затем и вовсе спустила ноги на пол.

Пётр почувствовал, что моё настроение изменилось.

– Что произошло? Почему ты пришла? – забеспокоился он.

Мне и так было непросто, а под его встревоженным взглядом стало ещё сложнее задать вопрос, от которого зависело наше будущее. Я отвернулась, чтобы собраться с духом.

– Софья, ты меня пугаешь… – выдохнул он. – Что стряслось? Кто-то тебя обидел? Что-то с отцом? С Пульхерией?!

Он так зачастил с вопросами, что я не успевала ничего сказать, только поражалась, как быстро от радости, что я лежу в его постели, перешёл к самым ужасным ужасам, какие мог придумать.

– Нет, с ними всё хорошо, – я покачала головой.

– Тогда что? – он схватил меня за плечи, развернул к себе и встряхнул. – Что случилось?! Ты можешь сказать мне, родная.

– Я пришла, чтобы спросить… – набрала воздуха и нырнула в прорубь: – Ты меня любишь?

– Что?! – изумился Пётр.

Однако я поняла, что он расслышал вопрос, и продолжила.

– Если не любишь, ничего, это не страшно, я всё пойму, но и ты пойми меня, тогда нам придётся расторгнуть помолвку, потому что я не смогу так, чтобы без любви. Понимаешь?

Вейнер вдруг обхватил меня и прижал к себе, крепко-крепко, часто дыша в волосы. А потом зашептал.

– Прости меня, милая, я глупец. Я давно должен был сказать тебе, как сильно люблю, как важна ты стала для меня. Но я думал, тебе нужно время, чтобы пережить то, что случилось, и мои слова тебя лишь встревожат. Поэтому ждал венчания, чтобы сказать о своих чувствах. Я не позволю расторгнуть помолвку, потому что не представляю жизни без тебя. И если для того чтобы свадьба состоялась, нужно повторять тебе каждую секунду, что я тебя люблю, я буду это делать.

Он слегка отстранил, позволяя мне поднять голову.

– Посмотри на меня, Софья, любимая моя.

Я исполнила его просьбу, чувствуя себя ужасно глупой и одновременно ужасно счастливой. Мы оба глупцы, нет, я намного глупее. Придумала себе невесть что, зациклилась на этом и собралась расторгнуть помолвку с самым лучшим, самым любимым мужчиной во всём мире.

– Я люблю тебя, Софья, и готов говорить это и доказывать до тех пор, пока ты не поверишь.

– Я верю, – прошептала ему в самое ухо, а после нашла его губы.

– Ты уверена? У нас свадьба меньше чем через месяц, может, подождём? – хрипло спросил Пётр, когда я скинула на пол шаль и сняла платье.

– Не хочу больше ждать, – ответила я и снова потянулась за поцелуем.

К счастью, моего жениха не пришлось просить. Он понимал меня с полуслова.

***

В утро свадьбы я ужасно нервничала. Всё потому, что Пульхерия устроила грандиозный праздник. Позвала весь уезд и едва не половину губернии. Даже нашла каких-то дальних родственников Белявских, которых сам папенька не сумел признать, как ни старался.

В церкви было тесно и душно. Обряд я запомнила весьма смутно. Только взволнованного Петра, стоящего рядом, венцы, которые держали над нашими головами, и гулкий голос священника, разносящийся под сводами.

Обратно мы уже ехали в одном экипаже, ведь жене с мужем можно оставаться наедине, и всю дорогу беззастенчиво целовались.

– Наконец-то ты моя, – прошептал Пётр.

– Я давно твоя, – ответила ему.

– Тайком пробираться к тебе в комнату, когда все спят – не по мне, – он улыбнулся, вспоминая, как едва не выпал из окна. – Теперь ты моя по закону, и никто не сможет разлучить нас. Не могу дождаться, когда мы окажемся в спальне, и чтоб никто нас не тревожил.

Ждать пришлось долго.

Оказалось, что молодожёны – главные действующие лица на свадьбе и постоянно должны быть на виду.

У дома нас встречала выстроившаяся в две шеренги прислуга. Пока мы шли через этот живой «коридор», нас осыпали зерном и выкрикивали пожелания. А мы с Петром раздавали монеты, которыми мой муж предусмотрительно запасся.

Феклушу, пожелавшую мне «скорее забрюхатеть», я обняла и пообещала взять в няньки. Анфиса с Дарьей вздыхали, что больше некому будет чудить с новыми идеями. Ничего, через несколько месяцев Пульхерия родит, скучать им будет некогда.

В столовой накрыли большой стол, выставленный буквой «П», и усадили нас во главе. На террасе сидели музыканты, и сквозь раскрытые настежь двери доносилась лёгкая музыка.

Для жениха с невестой застолье носило больше ритуальный, нежели увеселительный характер. Мы выслушивали поздравления, предлагали гостям новые блюда, которые нам приходилось «зачинать», то есть пробовать первую ложку или отрезать первый кусочек. Впрочем, сами мы ели по чуть-чуть, а в бокалы нам налили подкрашенную компотом воду.

Ещё мы открывали полонез, который больше походил на парад, чем на танец. Пульхерия пришла в ужас, когда накануне свадьбы узнала, что я не знаю элементарных фигур. И заставила спешно разучивать.

Я путалась и бухтела на злую мачеху под смешки её дочерей. Зато сейчас почти не ошибалась и ловила довольный взгляд Пульхерии, кивающей в такт головой.

К моменту вручения подарков мне хотелось рухнуть на постель и больше не шевелиться. Я была совершенно без сил. Однако приходилось улыбаться, принимая красиво завёрнутые пачки ассигнаций, хрупкие вазы, фарфоровые сервизы и прочие, необходимые в быту молодых вещи. Затем благодарить, находя тёплые слова для каждого гостя.

Уже затемно нас посадили в карету и отправили в Высоты. Я облегчённо вздохнула, положила голову на плечо мужа и… уснула. Как оказалось, Пётр тоже заснул, а разбудил нас кучер, встревоженный тишиной в экипаже и решившийся постучать.

– Вот тебе и первая брачная ночь, – улыбалась я, когда смущённый своим промахом Пётр нёс меня на руках в спальню.

– Ничего, я наверстаю, – пообещал он, снимая с меня платье.

– Тебе придётся очень постараться, чтобы я забыла такое фиаско.

Кажется, мой муж счёл это вызовом, потому что вскоре единственное, что осталось в памяти – это его имя, которое я выкрикивала снова и снова.

Утром выяснилось, что кровать была единственной мебелью в новом доме. Пётр позаботился о главном. Остальное не успел, решив, что так даже лучше.

– Ты сможешь обустроить наш дом на свой вкус, – сообщил мне, довольный тем, как решил вопрос.

Впрочем, я не возражала. И первые дни замужней жизни мы провели в постели. А затем начали обустраивать наш дом.

Я не ошиблась в Петре: он дорожил мной и прислушивался к моему мнению. И мне самой хотелось советоваться с ним.

В поисках мебели и обстановки мы объездили почти всю губернию, превратив это в свадебное путешествие. И к тому времени, как зарядили осенние дожди, в Высотах уже работали лучшие краснодеревщики.

Ежедневно ровно в полдень я выходила на террасу и наводила подзорную трубу на Белявское. Пульхерия, окончательно перебравшаяся к Осипу Януарьевичу, поднималась на второй ярус беседки, и мы махали друг другу.

Сначала она приходила одна, потом компанию ей начали составлять мои сводные сёстры. Постепенно я сумела найти с ними общий язык, привозила подарки, приглашала в гости, и спустя время они перестали глядеть на меня букой.

К концу зимы мачехе стало тяжело подниматься по ступеням, но девочки продолжали приходить, сигналя, что у них всё хорошо.

Одним сумрачным днём в конце марта на другом берегу никто не появился. Я вернулась в гостиную и сообщила Петру:

– Пульхерия рожает. Надо ехать.

И мы отправились в Белявское.

Дом стоял на ушах. Бегали служанки с тазами горячей воды. Ходили из угла в угол Алина с Анной. Папенька сидел на диване, зажав руки между коленями, и смотрел в стену перед собой.

Моё появление семейство восприняло как добрую весть.

– Прости, мы не могли оставить маменьку, – Анна подошла ко мне первой, чтобы обнять.

– Я знала, что ты поймёшь, – улыбнулась Алина.

Бледный папенька поднял на меня растерянный взгляд.

– Софьюшка, может, ты поднимись туда? Уж больно долго вестей нет.

В этот момент со второго этажа раздался возмущённый крик младенца.

– Мальчик! – возвестила повитуха.

– Сын? У меня родился сын? – словно не в силах поверить, повторял Осип Януарьевич и вдруг расплакался.

Мы с девочками сначала бросились его утешать, ожидая, когда можно будет навестить молодую маму и братика. Я оглянулась на Петра в поисках поддержки, но муж испуганно закачала головой. Посылая мне сигнал, что не представляет, как занимать растроганного до слёз тестя.

Когда нас наконец пригласили, розовый, очень сипатичный младенец в рюшах спал в своей люльке. А обложенная подушками Пульхерия пила куриный бульон, восстанавливая силы.

– Сына тебе родила, Осип, – нежно сказала она.

Едва успокоившийся папенька не выдержал, упал перед ней на колени и бросился целовать руку, одновременно орошая её слезами. Мачеха снисходительно погладила его по голове.

– Ну полно-полно, Ося. Погляди на сына и ступай, после поговорим.

Осип Януарьевич подошёл к люльке. На предложение служанки подержать младенца испуганно замахал руками. И я его понимала, братик казался таким маленьким, хрупким, а папенька уже давно не практиковался.

Ничего, теперь наберётся опыта.

– А вы ещё долго тянуть будете? – поинтересовалась мачеха, переводя взгляд на меня.

Я рефлекторно положила руки на живот. Сама поняла только вчера и ночью сказала Петру. Муж подошёл сзади, обнял меня, прижимая к своей груди, и сообщил:

– Скоро у вас появится внук.