Глава 6

Нет, ну каков мерзавец! Ведёт себя, будто имеет на это право. Меня снова передёрнуло от отвращения, стоило вспомнить о его прикосновениях. Ненавижу таких самоуверенных мужланов.

– Ты будешь мурлыкать в моих руках, – передразнила его, скорчив гримасу.

Ага, сейчас, бегу – волосы назад. Будь я мужчиной, заехала бы ему по самодовольной роже. С большим удовольствием.

Меня охватила злость. Я раздражённо прошагала до конца парка и вышла к озеру. Постояла на берегу, стараясь успокоиться. Несмотря на мирную картину, меня продолжало трясти.

О возвращении к гостям не шло и речи. Я не смогу глядеть на этого мерзавца. А то и вовсе плюну ему в лицо.

Обернувшись, убедилась, что поблизости никого нет. Сняла туфли и чулки, которые пришлось носить, несмотря на тёплый день. Ступила на влажный песок. Пошевелила пальцами, позволяя погрузиться глубже. Затем зашла по щиколотки. Вода оказалась ледяной даже у берега.

Но я не стала выходить. Холод привёл меня в чувство. Если бы не посторонние в усадьбе, наверное, рискнула б искупаться где-нибудь подальше, чтоб никто из прислуги не увидел.

А так, подхватила туфли с чулками в одну руку, другой – подняла подол, чтобы не вымок, и побрела по мелководью.

Вскоре очищенная часть закончилась. Заросли камыша и рогоза заставили меня выйти на берег. Однако возвращаться я не стала. Тем более вдоль озера шла узкая тропинка.

Погуляю полчасика, тогда пойду обратно. А то и правда не сдержусь, устрою скандал при всех. Надо успокоиться и обдумать, что скажу папеньке. Он должен отказать Хмелёву от дома. Я не желаю его больше видеть.

Никогда.

Тропинка словно бы сама собой стелилась под мои ноги. Так приятно идти босиком. Трава щекотала кожу. Пригревало послеобеденное солнце. Я подставляла ему лицо, не пугаясь веснушек, которые обязательно появятся на носу уже утром.

Незаметно оказалась на другом берегу. Отсюда до холма, где расположилась усадьба Высоты, было рукой подать.

Я обернулась. Из-за высокого камыша едва виднелись верхушки деревьев белявского парка. А там, кажется, крыша беседки. Но точно не разглядеть.

Вот если подняться на холм, наверняка всё будет видно. Папенька, конечно, не велел, но сейчас он занят гостями. Я быстренько посмотрю на нашу усадьбу и домой. Может, ещё даже разъехаться не успеют.

На мгновение мелькнула мысль о жутком хозяине Высот, добавив мне решимости. Надо пойти, пока его нет, вдруг надумает вернуться – тогда уже точно не решусь.

Тропинка на этом берегу стала почти не различимой, сразу видно, что не пользуются. Зато трава вымахала, доставая до середины голени.

Мне следовало обуться, но озёрный песок никак не желал стряхиваться со ступней. Сама мысль, что придётся надеть чулки на грязные ноги, вызывала отвращение. Может, наверху найдётся водоём, там и приведу себя в порядок, чтоб назад идти уже приличной барышней.

Подобраться к холму оказалось не так просто. Высокая трава перемежалась кустарниками. Босой тут не пройти. Да и наряд мой не приспособлен для преодоления препятствий. Сейчас бы кроссовки или походные ботинки на толстой подошве.

Я посмотрела на непролазные дебри и вздохнула. Папенька мог бы и не запрещать походы в заброшенную усадьбу, мне туда всё равно не попасть. Придётся поворачивать назад.

Однако я не успела сделать и нескольких шагов. Ступню пронзило жгучей болью. Я вскрикнула и поджала под себя ногу. Пальцы нащупали занозу – острый кусочек щепки или ракушки. Слишком маленький, чтобы вытащить на ощупь, но стоило ступить на ногу, осколок впился глубже, причиняя ещё большую боль.

– Чтоб тебя! – выругалась я, втянув воздух сквозь зубы.

Как неудачно вышло. Ладно бы полезла в дебри, но я ведь уже повернула назад.

Надо было послушать папеньку и вообще в эту сторону не ходить!

И что теперь делать?

Кругом – высокая трава и заросли камыша, ни бревна, ни камня, чтобы сесть и осмотреть рану. И платье как назло светлое. Сразу будет видно, если испачкаю.

Ругаясь сквозь зубы, я задрала подол и села на сорочку. Если что, велю Феклуше молчать. Сорочку тоже пришлось поднимать, иначе нога не сгибалась. В общем, ситуация выдалась самая что ни на есть двусмысленная.

Хорошо, что никого нет. Конфуз вышел бы знатный. Стоило так подумать, я услышала шелест и хруст травы под чьими-то ногами.

Только бы не Сергей Пафнутьевич!

Позабыв о чистоте платья, я начала подниматься. Надо прятаться, убежать не успею. На ногу невозможно ступить.

Я заметалась, пытаясь сообразить, где можно укрыться. И тут в камышах показался силуэт. Он двигался со стороны Высот, значит, это не Хмелёв. Я сразу успокоилась и осталась стоять, опершись на пятку.

Туфли с чулками спрятала за спину. Скорее всего, это какой-нибудь крестьянин или крестьянка, сейчас пройдёт мимо, попробую ещё раз вытащить занозу.

Через несколько секунд из камышей вышел мужчина. В крестьянской одежде, лаптях, но с короткой стрижкой и выбритым лицом. Видно, подражал благородным.

– Не пугайтесь, барышня, – увидев меня, он выставил перед собой ладони, – я ваш крик услышал. Что стряслось?

Я задумалась. Если б это был дворянин, мне оставалось только улыбаться и рассказывать, как всё прекрасно. А ему – делать вид, что не заметил моих босых ног, без следа туфель и чулок. Попроси я его помочь с занозой, от моей репутации останутся только рожки да ножки. Ему только стоило бы заикнуться, что касался моей ноги.

Но простого человека можно попросить о помощи. Тем более что он сам её предложил. Подумав и оценив риски, я призналась.

– В ногу что-то воткнулось. Очень больно.

– Позволите взглянуть? – вежливо спросил он.

Когда незнакомец повернулся, я заметила на правой скуле старый шрам с неровными краями, он шёл над ухом и терялся в волосах. Я опустила взгляд, не желая пялиться.

Заколебалась. Всё же незнакомый человек. Да и этот рубец может быть от пули. Где он её получил? Не на лесной ли дороге, грабя путешественников?

– Я буду предельно осторожен, – пообещал он.

И я кивнула, чтобы не поощрять свои глупые фантазии. Его уважительное отношение внушало доверие. Да и выбора у меня особо не было. Нет, конечно, можно ковылять домой, опираясь на пятку, или ползком. Однако я решила принять помощь и избавиться от занозы.

– Только тут сесть негде, – пожаловалась я, понимая, что ни в коем случае не повторю свои кульбиты с задиранием подола при незнакомце.

– Это ничего, если не побрезгуете, барышня, то вот, – он снял жилетку, надетую поверх рубахи, – постелю?

Интонация была вопросительной. Я кивнула, пусть стелет. Осторожно опустилась, стараясь не оголять больше необходимого. Но мужчина оказался порядочным, пока я усаживалась, он любовался озёрной гладью, скрывавшейся за густыми зарослями камыша.

– Какая нога? – поинтересовался он, когда я заняла стратегическую позицию, аккуратно расправив подол платья и прижав его ногами. Мало ли, ветер поднимется.

– Левая.

Мужчина опустился на колени, безошибочно выбрал левую ногу и приступил к осмотру. Надо же, а Фёкла моя постоянно право-лево путает. Видимо, этот вроде Антипки, тоже в барской школе учился.

Я задумалась о том, что это похвальная инициатива. Крестьяне должны уметь читать, писать, считать и обладать основными знаниями об обустройстве мира. Это базовый минимум, необходимый каждому человеку. Вот и моя предшественница это понимала.

– Ай! – вскрикнула я от острой боли.

Незнакомец с довольным видом продемонстрировал тонкий и острый шип.

– Что это? – не поняла я.

– Кусочек раковины перловицы, – пояснил он. – Их иногда на костре запекают и едят. А после нагревания ракушка становится хрупкой и очень острой. Вам ещё повезло, что внутри не обломалась.

Он нажал подушечкой большого пальца мне на ступню.

– Не больно?

Я покачала головой.

– А так?

– Тоже нет, – я улыбнулась, радуясь, что всё позади, и можно наконец отправляться домой.

– Подождите, воды принесу, – незнакомец словно бы прочитал мои мысли, – надо промыть сперва. Вдруг что попасть в рану могло, вы ж босая шли.

– Промыть? – удивилась я.

Даже не столько тому, что крестьянин наслышан о гигиене. Об этом я в тот момент не подумала. Зато заметила отсутствие тары. В чём он собирается нести воду?

– Одну минуту, я сейчас вернусь, – пообещал незнакомец и бросился обратно в заросли камыша.

В ладонях, что ли, носить будет? Из озера? Я бы на это посмотрела.

Однако мужчина вскоре вернулся с металлической флягой.

– Хотите пить? – предложил сначала мне.

Я хотела. Фляга оказалась тяжеленной, явно не алюминиевая.

– Из чего она сделана? – поинтересовалась у незнакомца, берясь за неё обеими руками.

– Из лужёной жести, – ответил он, взглянув на меня с интересом.

Я сделала глоток. Вода была холоднючей и вкусной. Не озёрная, из колодца или родника.

Когда мужчина начал смывать песок с моих ног, я поёжилась. Ступни словно заледенели, зато боль совсем исчезла. По крайней мере, я её больше не чувствовала.

Он ещё вытер мне ноги подолом длинной крестьянской рубахи. Я обратила внимание, что его прикосновения становятся всё осторожнее, бережнее. Закончив, незнакомец достал из кармана штанов белоснежный платок, сложил его по диагонали и обернул мою ступню.

– Вот и всё, – подытожил он, завязав узелок. – Я отойду, пока вы одеваетесь, а затем провожу вас до дому. Если позволите.

– Хорошо.

Наверное, не стоило соглашаться, но незнакомец мне понравился. Да, Софья Белявская никогда б и не взглянула на крестьянина, сколь интересным и образованным он бы ни был. Однако я пришла из двадцать первого века, когда классовые и сословные различия давно растворились, канув в Лету.

Мужчина действительно отошёл и отвернулся, снова любуясь камышами. А я натянула чулки, сунула ноги в туфли и поднялась. Ну, если сильно не приглядываться, можно и не заметить, что левая нога толще правой. Да и подол мельтешит при ходьбе, закрывать будет.

В общем, есть шанс избежать внимания папеньки к моей ране и допроса с пристрастием.

Я собралась окликнуть незнакомца и задумалась, как это сделать. Надо было спросить имя. Он ведь помог мне.

К дворянину я бы обратилась «сударь», а к крестьянину? В голове шелестели страницами многотомные собрания сочинений русских классиков. Однако ничего кроме «Эй, любезный!» не вспоминалось.

Вежливо это или не особо? Мне не хотелось быть с ним грубой.

В конце концов, я демонстративно покашляла. Пришлось повторить, чтобы он обернулся.

– Я так и не поблагодарила за помощь. Скажи, как тебя зовут?

А вот на «вы» обращаться к простым людям нельзя. От этого я ещё в первые дни отучилась. После того, как на меня начали смотреть с ужасом, едва не крестились.

– Пётр, – губы незнакомца разошлись в стороны.

Показалось, он усмехнулся. Или это из-за шрама мне видится хитрый прищур?

– Спасибо, Пётр, – я автоматически протянула руку для пожатия.

Он посмотрел странно, но ладонь принял, а потом вдруг осторожно повернул тыльной стороной вверх и наклонился, коснувшись её губами.

Я тихо ахнула от неожиданности и отняла руку. Однако возмущаться не стала. Сама виновата, забылась. Какое рукопожатие в девятнадцатом веке, да ещё и барышни с крестьянином?

Но прикосновение его губ всё ещё обжигало кожу. Неожиданно я смутилась и пошла вперёд, чтобы скрыть выражение своего лица.

Что это на меня нашло? Подумаешь, мужик проявил почтение к госпоже. Я не знала всех крепостных, принадлежащих папеньке. Может, этот из их числа. Он просто не может мне нравиться.

Я прибавила шагу, чувствуя, как возвращается боль в ранке от занозы. Ничего, доберусь до дома, присяду или даже прилягу, если гости уехали.

Пётр молча следовал за мной. Не напоминал о себе, не окликал, ничего не спрашивал. В общем, вёл себя как образцовый крестьянин с барышней из высшего сословия.

Мне стало противно от таких мыслей. В двадцать первом веке я бы написала ему свой номер и даже не задумалась о его происхождении.

На границе скошенной травы я остановилась и обернулась к нему.

– Благодарю, дальше провожать не стоит, я уже дома.

– Как прикажете, барышня, – он поклонился мне в пояс.

Показалось, что на лице снова мелькнула ухмылка. Но вряд ли, скорее, это из-за шрама так кажется.

Я ушла, не оглядываясь, испытывая досаду на себя, Петра и вообще всю эту ситуацию.

Надо было слушать папеньку и не ходить к Высотам!

Гости не оправдали моих надежд и ещё не уехали. Все сидели на террасе. Егорий раздувал самовар, собирались пить чай.

– Софья, – папенька заметил меня первым, – ты куда пропала?

Голос у него был недовольным. Точно, я бросила гостей.

– Поднималась на беседку, – я подошла и приобняла Осипа Януарьевича за плечи. – Смотрела, можно ли там выпить чаю.

– На беседке? – папенька оценил мысль.

– На втором ярусе, – подтвердила я.

– Ну ты затейница, Софьюшка! – недовольство ушло из голоса. – Егорий, вели чай накрывать в беседке наверху.

– И что такого в той беседке? – делано равнодушным голосом поинтересовалась Пульхерия Андреевна.

– Семейная драма, – радостно сообщила я. – Папенька вам всё расскажет, но нужно находиться прямо там, иначе эффект не тот будет.

– Как интересно! – воскликнула Зинаида Ильинична.

– Действительно, любопытно, – поддержал её супруг. – Осип Януарьевич, я и не знал, что у вас есть семейная драма.

– О, ещё какая, – разулыбался папенька, – но не торопите, придёт время, всё вам расскажу.

В ожидании беседа перешла на прогнозы погоды и будущий урожай. Расслабившись, я ненароком глянула на Хмелёва и тут же отвернулась. Сергей Пафнутьевич сверлил меня взглядом, поймав мой, он ухмыльнулся. Вот это точно ухмылка, тут уже нет никакого сомнения.

Скорей бы все разъехались, надоело сохранять лицо.

Наконец Егорий сообщил, что стол в беседке накрыт, самовар закипел. Мы дружно отправились к озеру. Я взяла папеньку под руку, чтобы Хмелёву не вздумалось снова провернуть свой финт. Ему пришлось предложить руку Пульхерии Андреевне. Меня порадовало каменное выражение на его лице. Зато Кретова засияла. За спиной я слышала её щебет. И легко представляла, как Сергей Пафнутьевич скрипит зубами, вежливо отвечая ей.

Беседка как раз вмещала восьмерых. Будь нас чуть больше, стало бы тесно. А так в углу поместился даже маленький столик для самовара.

Я намеренно села рядом с Пульхерией Андреевной, уверенная, что Хмелёв постарается держаться от неё подальше, и не прогадала. По другую сторону от меня уже опустился Михаил Кузьмич, потом его супруга. Сергею Пафнутьевичу досталось место за ней, а папенька развлекал девиц Кретовых.

Я бросила взгляд на озеро. Вдруг показалось, что на другом берегу, за камышами я вижу одинокую фигуру. Моргнула, и всё исчезло. Померещилось. Я даже почувствовала укол разочарования.

Осип Януарьевич рассказывал о двух усадьбах по разным берегам озера. В этот раз у истории появилось больше подробностей, я подозревала, что и мне досталась раскрашенная версия.

Пульхерия Андреевна сидела, насупившись. Ей не нравилось соседство со мной. А взгляды, то и дело бросаемые на Хмелёва, объясняли неприязнь. Ведь он смотрел на меня.

Мне в голову пришла идея. Чем больше я о ней думала, тем больше понимала – идея шикарная. Если получится, Сергею Пафнутьевичу будет не до меня.

– Пульхерия Андреевна, – обратилась к ней, пользуясь тем, что остальные увлечены рассказом папеньки, – я заметила, как господин Хмелёв смотрит на вас. Прямо глаз не сводит.

– Что? – она обернулась ко мне, кинув при этом быстрый взгляд на Пафнутьевича.

Он действительно смотрел в нашу сторону, но тут же отвернулся к озеру.

– Видите, – зашептала я, – смотрит. А как вы на него поглядите, сразу делает вид, что не смотрит. Он уже сделал вам предложение? А то я всё забыла.

– Нет, не сделал, – теперь Кретова не отрывала от меня взгляда.

Будто пыталась понять, серьёзно я говорю или смеюсь над ней. Ведь Хмелёв уходил гулять со мной, да и сидел за обедом рядом. Однако я гнула свою линию, причём совершенно искренне.

– Мне кажется, он думает, что не нравится вам, Пульхерия Андреевна.

– Да? Сергей Пафнутьевич что-то говорил тебе?

– Не говорил, но я, как память потеряла, по-новому на всё смотрю и замечаю то, чего раньше не видела.

Внимание Кретовой полностью принадлежало мне.

– Может, вам не нужно стесняться? Самой проявить инициативу. А то, видите, совсем он загрустил. Мужчины не любят быть одинокими. У папеньки есть я, а Сергей Пафнутьевич один.

Лицо Пульхерии Андреевны отражало активную работу мысли. Там уже строились планы завоевания крепости, которая ещё даже не подозревала, что её готовятся брать штурмом.

Надеюсь, я правильно оценила Кретову, и этот боевой таран не даст Сергею Пафнутьевичу спать спокойно.

К вечеру все разъехались. Мы с папенькой стояли у крыльца и махали им ручкой.

– Ты у меня умница, Софьюшка, прекрасно всё устроила, гостей приняла, а с чаем в беседке как здорово придумала! – Осип Януарьевич приобнял меня и поцеловал в макушку.

Я уже хотела заговорить о Хмелёве, как он добавил:

– Устал я, доченька. Гости – это хорошо, но больно хлопотно. Пораньше лягу сегодня.

Я тоже отправилась в свою комнату. Феклуша ждала меня, чтобы помочь раздеться. Сколько бы я ни повторяла, что хочу одеваться сама, горничная кивала, соглашалась, но всё равно приходила помочь.

Я устала спорить, повернулась к ней спиной, чтобы расстегнула пуговки. Всё равно самой это выходило затруднительно.

– Что говорят на кухне? – спросила я, уверенная, что Фёкла собрала все последние сплетни.

– Говорят, барышня чудила сегодня, хотела на траве гостей разложить. Хорошо, вовремя спохватилась, а то сраму б вышло.

Так и знала, что будут перемывать мне кости из-за этой ошибки.

– Папеньке жаловаться не собирались?

– Не-е, – горничная махнула рукой. – Все думают, пущай барышня чудит, лишь бы здоровенькая была.

– А ещё что?

– Егорий слыхал, как Сергей Пафнутич к нашему Осипу Январичу пошептаться сбирался.

– Пошептаться? – я почувствовала, как по спине вниз пробежали холодные мурашки. – И что же, долго они шептались?

– Да не вышло у Пафнутича, папеньку вашего уже Пульхеря Андревна ангажировала. Просила саженцев новинки евоной, которую о прошлом годе в землю совать велел.

– Это что за новинка? – не поняла я.

– Да плоды эти жуткие земляные, не к ночи будь помянуты, – Феклуша быстро перекрестилась, – как головы человечьи закопаны.

Мне потребовалось время, чтобы сообразить. А потом я как поняла.

– Ты о картофеле, что ли? У нас есть картошка?

– Есть, – вздохнула Феклуша, – куды её девать только. Так и лежит в погребе. Батюшка ваш сажать-то велел, а кушать боятся.

– Феклуша! Это отличная новость! Спасибо! – на радостях я её обняла.

У нас есть картошка!

Оставшись одна, я сняла платье с сорочкой, чулки и развязала платок. На нём осталась капелька крови. Я развернула ткань и увидела вышитые в углу инициалы. «П.А.В».

Откуда у Петра этот платок? Да, одна буква совпадает, но разве крестьяне вышивают свои имена? И тут до меня дошло – девушка! Она вышила его инициалы на платке и подарила ему. Изнутри обожгло чем-то, похожим на ревность. Я отмахнулась. Глупости, и видела-то человека один раз.

Он помог, я поблагодарила – и разошлись каждый своей дорогой.

И вообще, мне нет дела до женщин, которые вышивают ему платки. А вдруг он женат? Эта мысль оказалась ещё более неприятной. Исключительно потому, что мне стало обидно за эту женщину! Она любимому мужу вышила платок, а он отдал его первой попавшейся девице. И не пожалел.

Я скомкала платок, бросила в угол и приступила к омовению. По моей просьбе каждый вечер в ванной ждало ведро тёплой воды. Феклуша предупреждала, что нельзя мыться так часто – здоровье с себя смоешь. Мол, нормальные люди ходят раз в неделю в баню, а на барышню какая-то блажь нашла.

Я напоминала, что с лошади упала и головой стукнулась, теперь могу блажить, сколько мне угодно. Каждый раз срабатывало. Опровергнуть этот аргумент горничная даже не пыталась.

Вымывшись, я надела чистую сорочку и забралась в постель. Мне снился Пётр, сажавший картошку. А вдоль поля на расстеленных покрывалах для пикника сидело с десяток девушек, которые вышивали инициалы на платках.

К счастью, к утру этот сюрреализм позабылся. Зато новость о картошке прочно засела в голове.

Проснулась я рано и сразу, прямо в халате, отправилась в кухню. Там уже всё кипело и парило, хотя до завтрака было ещё часа полтора.

– Анфисочка, миленькая, доброе утро, я пришла поблагодарить за вчерашнее. Всё было чудесно и очень вкусно. И за окрошку отдельное спасибо.

– Пустое, барышня, – кухарка отмахнулась, но просияла от похвалы. – Что вы так раненько, завтрак не поспел ещё. Кашка только на плите доходит. Наложить маленько?

– Нет, спасибо, я с папенькой позже позавтракаю. Сейчас спросить хотела. Правда, что у нас картошка есть? – и на всякий случай пояснила: – Которую из земли выкапывают, а она на человеческую голову похожа.

– Царица небесная, защити от напастей, – забормотала Анфиса и, повернувшись к образам, перекрестилась. – Зачем вам пакость эта надобна?

– Анфисочка, это не пакость, это очень-очень вкусно, уверяю тебя. Я могу показать, как это готовить. Обещаю, тебе понравится. И папеньке тоже.

– А вы откуда знаете? – удивилась она.

– В журнале вычитала, только рассказать не успела. Розочка меня скинула, – я уже так привыкла валить на падение с лошади все, связанные со мной странности, что даже не считала это ложью.

– Ладно, коли хотите, пошлю Антипку в погреб, – согласилась она.

– Прекрасно! – настроение сразу поднялось. – Я зайду перед обедом, пожарим картошечки.

Собралась уже бежать, умываться и одеваться к завтраку, но Анфиса меня остановила.

– Софья Осиповна, благодарствую, что за Антипку моего вступилися, но лучше б вам соседу нашему не перечить. Про него разное говорят, да все сходятся, что больно жесток он с теми, кто перечит.

– Спасибо за предупреждение, Анфиса, но до меня ему не дотянуться. – Я улыбнулась, вспомнив вчерашнюю каверзу: – И вообще, говорят, за него Пульхерия Андреевна взялась. А она мягкая только с виду.

– Ох, барышня, ваши б слова да богу в уши, – покачала головой кухарка.

Но я не хотела слушать мрачные предупреждения таким чудесным утром и убежала одеваться к завтраку.

Папеньку я не стала радовать раньше времени, чтоб тоже креститься не начал при упоминании картошки. Пусть сначала попробует, а потом уже делает выводы.

Однако Осип Януарьевич за завтраком был рассеян. Он почти не говорил, а поев, поцеловал меня в макушку и закрылся в своём кабинете.

Я решила, что у него могут быть проблемы. Но делиться ими со мной папенька не собирался. Ну конечно, ведь женщинам дана голова, только чтобы носить шляпку. Исключительно по этой причине. Думать ею мы, разумеется, не умеем.

Ладно, не буду лезть. Справлялся же он как-то без моего участия всё это время. Если увижу, что сильно переживает, предложу поделиться. После падения с Розочки я стала во многом разбираться не хуже мужчин.

А пока надела шляпку на свою умную голову и отправилась гулять.