Глава 7

Ноги сами несли меня к озеру. На этот раз я не стала разуваться, побродила по кромке воды, то и дело поглядывая на другой берег. Разумеется, идти туда я не собиралась. У меня не было ни одной причины, чтобы совершить подобную глупость снова.

Так и ходила туда и обратно, пока мне не показалось, что по ту сторону озера тоже кто-то ходит. Я побежала к беседке, взлетела на второй этаж. И долго вглядывалась в происходящее на том берегу. Даже максимально высунулась из беседки, держась за перила.

Но разглядеть, что там происходит, всё равно не могла. То ли видела движущуюся фигуру, то ли солнце игралось со мной, пуская в глаза сияющих «зайчиков».

Досадуя на себя за столь слабое зрение, я пнула балясину. Мне бы помог бинокль или… Точно! Подзорная труба! Ведь именно так прапрадедушки наблюдали друг за другом.

Я знала, где взять одну такую. Лишь бы она ещё работала. В прежней жизни я не сталкивалась с подзорными трубами, только видела в фильмах о пиратах. Поэтому весьма приблизительно представляла, как ею пользоваться.

И всё равно помчалась обратно в дом, на второй этаж, в библиотеку. Там, в шкафу, за стеклянной дверцей, на специальной подставке хранилась старинная подзорная труба.

По семейному преданию один из Белявских участвовал в Гангутском сражении во время Северной войны. Тогда российский флот был ещё гребным, а командовал им сам Пётр I. И эта труба была пожалована нашему предку самим императором за какой-то героический поступок, суть которого растворилась в веках. И, по словам папеньки, все родственники сходились лишь в одном – это был настоящий подвиг. Иначе, зачем Петру I награждать своего подчинённого?

Я осторожно открыла дверцу и вытащила трубу. Потёртый латунный корпус темнел царапинами. Прежде это была функциональная вещь, не хранившаяся в почёте и забвении как семейная реликвия.

Я осторожно покрутила тубусы, раздвигая их в стороны. Затем поднесла узкой частью к глазу, зажмурив второй.

Шкаф прыгнул на меня. Я вздрогнула, от неожиданности едва не выронив трубу. Всё понятно – работает, но лучше не пользоваться в тесных помещениях.

Я сжала трубу в руке и быстрым шагом, стараясь не перейти на бег, двинулась обратно в беседку. Садовники мне кланялись и возвращались к своим делам. Слуги уже привыкли, что, очнувшись, барышня стала более порывистой, словно спешила наверстать упущенные месяцы. Меня это объяснение более чем устраивало, потому что я часто забывала о степенности, присущей благородным девицам.

Поднявшись на второй ярус, приложила подзорную трубу к глазу и навела на противоположный берег озера. И почувствовала жгучее разочарование – всё-таки прибор был испорчен. Это неудивительно, учитывая, что трубе больше ста лет. Но всё же я рассчитывала на результат. Да и в библиотеке видела шкаф так близко, будто он придвинулся ко мне вплотную.

Может, я что-то неправильно делаю?

Снова ткнулась глазом в окуляр, покрутила тубусы. Изображение холма и господского дома в Высотах стало чётким, но по-прежнему перевёрнутым. Сколько я ни вертела трубу, прикладывая то к одному, то к другому глазу, меняла стороны, смотрела и в широкую, и в узкую часть.

Всё равно озеро парило в облаках, небо стелилось под ногами, а холм и дом на нём стояли вверх тормашками.

Может, это дефектная труба? Потому-то Пётр I и подарил её папенькиному предку. И от нерабочей вещи избавился, и героя почтил.

Поняв, что ничего не изменится, я смирилась с дефектом. Вверх ногами, так вверх ногами. В остальном подзорная труба неплохо справлялась со своей функцией. В какой-то момент я даже перестала замечать, что изображение перевёрнуто.

Я разглядела дом с потрескавшейся на стенах краской, заднее крыльцо, на котором когда-то пил чай Илларион Белявский. Людей не было видно. Только трава и деревья – море зелени. Высоты напоминали замок Спящей красавицы после ста лет запустения.

Хорошенько рассмотрев усадьбу, я наконец вспомнила, зачем принесла трубу. Опустила её ниже, к озеру. Благодаря высоте второго этажа беседки, заросли камыша не закрывали обзор. На берегу действительно кто-то находился. Лица было не разобрать из-за широкополой шляпы, защищавшей от солнца и непрошеных наблюдателей.

Этот человек косил траву, делая широкие ритмичные замахи. Судя по тому, сколько он уже очистил, человек начал работу едва ли не на рассвете. Но почему один? И кто его отправил?

Я смотрела долго, пока руки не устали от латунной тяжести. А потом мужчина стянул шляпу, чтобы отереть пот со лба, и я узнала Петра.

Тут же опустила трубу, словно он мог меня увидеть. Заметить, что я за ним наблюдаю. Ещё чего не хватало! Я всего лишь удовлетворила своё любопытство. А теперь иду домой, чтобы помочь Анфисе пожарить картошку.

Подзорную трубу я положила на столик, вдруг ещё пригодится.

Весь путь домой я напевала и улыбалась, предвкушая удивление папеньки, когда он попробует новое блюдо. Надо будет ещё помидоры посадить. Интересно, где тут можно раздобыть саженцы?

Всем известно, что лучший гарнир к жареной картошечке – это салат из огурцов и помидоров, заправленный сметанкой. И ещё котлеты, чтоб сразу достичь совершенства.

Несмотря на то, что я недавно завтракала, рот наполнился слюной. Готовила Анфиса вкусно, но хотелось чего-то родного, знакомого.

Сама кухарка полностью переменила своё мнение о картофеле.

– Коли ещё будете журналы эти ваши читать, барышня, то приходите, – предложила она, оценив новое блюдо. – Я завсегда готовая пробовать.

Я в нетерпении ждала в столовой, когда появился Егорий с сообщением, что папенька обедать не будет. Мол, пусть Софьюшка без него кушает. У меня тут же пропал аппетит. Зажаристая, ароматная, с золотистым лучком картошка, от запаха которой буквально минуту назад я истекала слюной, потеряла большую часть своего очарования.

Папенька ещё ни разу не пропускал обед. У него точно проблемы.

Я поковырялась в тарелке, пытаясь решить – стоит лезть с вопросами и советами или не надо? А потом отложила вилку и пошла к нему. Осип Януарьевич – теперь мой отец. Значит, его заботы – и мои тоже.

Я постучала в дверь кабинета. Подождала несколько секунд и толкнула створку. Папенька стоял у окна, пребывая в столь глубокой задумчивости, что не заметил, как я вошла.

На столе лежали раскрытые книги, вроде гроссбухов, исписанные колонками цифр, разрозненные бумаги, вскрытые конверты – как есть проблемы.

– Папенька, – позвала я.

Он не услышал. Пришлось подойти и коснуться его плеча. Осип Януарьевич вздрогнул и повернулся.

– Софьюшка? – удивился он. – Я же велел Егорию передать.

– Он передал, не волнуйтесь. Я пришла узнать, что вас гложет. Расскажите мне, вдруг я смогу помочь.

– Голубушка, – папенька улыбнулся, тепло и ласково, но взгляд оставался встревоженным, – не забивай свою головку всякими глупостями. Пойдём-ка лучше обедать. Егорий доложил, что вы с Анфисой сегодня вместе колдовали на кухне. Ещё один новый рецепт?

Он приобнял меня за плечи и мягко вывел из кабинета. Ладно, я поняла, делиться со мной Осип Януарьевич не собирается. Придётся добывать информацию самостоятельно.

Мы вернулись в столовую. Еду пришлось разогревать. Я смотрела на папеньку, ожидая его вердикта жареной картошке. Но он, кажется, и вовсе не заметил, что ел.

– Софьюшка, – сообщил Осип Януарьевич под конец обеда, – завтра я уеду. Может, до вечера. Не скучай без меня.

Так и не заметив новое блюдо, он вернулся в свой кабинет. Я осталась одна. Папенька мне не нравился. Ещё больше не нравилось, что он не поделился своими заботами. Мягко, аккуратно, но всё же оттеснил меня в сторону.

Хорошо, что завтра он уедет. Заберусь к нему и просмотрю бумаги. А пока нужно чем-то себя занять, чтобы не строить предположения. Потому что в голове уже роились варианты: проигрался в карты, заложил имение, застрелил управляющего…

Всё! Хватит.

Мне действительно нужно чем-то заняться. Я отпила глоток кваса и придумала.

– Анфиса, собери мне с собой корзину, – попросила кухарку.

Задуманное было сущей глупостью, но увлекло меня и отвлекло от папенькиных проблем. Корзинка вышла тяжёлой, к тому же я волновалась, поэтому шла медленно, то и дело останавливалась, размышляя – не повернуться ли мне обратно. Пока не поздно.

Затем напоминала себе, что не планирую ничего предосудительного. Даже наоборот. И шла дальше.

Пройдя границу выкошенной травы, я остановилась снова. За камышами ничего не было видно. Да и звука косы, сопровождающегося свистом, я не расслышала.

Может, он ушёл?

Наверняка ушёл. Мы с папенькой уже пообедали, а этот косил тут едва не с рассвета. К тому же пригревало почти по-летнему. В такую жару опасно работать на солнцепёке.

Испытав разочарование, я собралась домой. Но затем подумала, что, вернувшись, снова буду мучиться догадками о папенькиных проблемах. Уж лучше погуляю тут. Или посижу – устрою пикник для себя любимой, раз с гостями не задалось.

Почему бы и да! Приняв решение, я двинулась дальше. Тропинка, которую вчера я с таким трудом протаптывала, была выкошена. Думаю, это можно считать приглашением.

Воткнутую в землю косу я заметила издалека. И едва не повернула назад. Если Пётр оставил свой инструмент, значит, планирует вернуться. Что мне делать? Уйти, пока он не пришёл? Или остаться и подождать?

Всё ещё сомневаясь в своём выборе, я продолжала автоматически идти вперёд. Раз уж вектор движения задан. И споткнулась обо что-то живое. Змея? Собираясь закричать от ужаса, я опустила взгляд и увидела босую мужскую ногу. А потом из травы приподнялся Пётр с заспанным лицом.

Он с пару мгновений смотрел на меня, сонно моргая, и вдруг вскочил на ноги. Пётр одновременно отряхивался от прилипших травинок, пытался привести одежду в порядок и бормотал извинения.

– Что ты здесь делаешь? – строго спросила я, чтобы не оправдываться самой. Ужасно неловко вышло – наступила на живого человека.

– Что? – опешил Пётр.

– Это мой вопрос, – решила стоять на своём.

Обычно, если не права, но уверенно доказываешь свою правоту, человек теряется и старается не спорить. С Петром это тоже сработало. Вот только этот его шрам снова дёрнулся, как будто усмехнулся.

– Я косил, госпожа, – крестьянин склонил голову.

Я оглядела его короткие волосы, в которых запутались травинки, заспанное лицо, босые ноги.

– А по-моему, ты уснул! – обвинила я.

– Есть такой грешок, – теперь он точно усмехнулся и задал встречный вопрос: – А вы, госпожа, что здесь делаете? Ваша усадьба на другом берегу.

– Я – гуляю, – сообщила ему таким тоном, чтобы все вопросы сразу отпали. – А ты не слишком ли дерзок для крепостного?

– Простите, госпожа, – Пётр покаянно склонил голову.

То-то же! Однако, поставив его на место, я вдруг подумала, что мне нравится общаться именно с таким Петром – уверенным, остроумным, немного дерзким. Если он станет постоянно кланяться и просить прощения, как тогда с ним говорить?

Поэтому я сдала назад.

– Я искала место для пикника, а здесь как раз отличный вид. Хорошо, что ты скосил траву. В знак признательности приглашаю тебя присоединиться.

– Благодарю за приглашение, госпожа, – и чего у него постоянно этот шрам дёргается?

Я поставила корзину на траву и велела:

– Расстели покрывало.

– Где желаете сидеть, госпожа? – послушно достав свёрток из корзины, спросил он.

– Вон там, – я указала на подножие холма. – И зови меня Софьей Осиповной.

– Как вам будет угодно, Софья Осиповна.

Пётр подхватил корзину и покрывало и направился к выбранному мной месту. Выражение его лица я не видела, но… У меня было странное ощущение, что здесь что-то не так. С Петром. Не всё так просто, как выглядит на первый взгляд.

Однако это и пробуждало мой интерес. Будь Пётр обычным крепостным, каких полно у папеньки, я бы и не подумала сегодня идти на этот берег озера.

Он расстелил покрывало, поставил на него корзину и направился назад, пройдя мимо меня.

– Эй, ты куда?! – я возмутилась.

Разве крестьянин не должен попросить разрешения, чтобы уйти? Да и почему он уходит? Я ведь пригласила его на пикник, и Пётр согласился.

– Сейчас вернусь, – ответил он, даже не соизволив остановиться.

Вот нахал! Я проследила взглядом, как он дошёл до того места, где спал, поднял из травы сапоги, и почувствовала себя глупо. Человек обуться решил, чтобы не смущать меня босыми ступнями, а я уже возмущаюсь.

Не стала за ним подглядывать, чтобы не смущаться ещё сильнее. Села на покрывало, укрыв ноги подолом, и принялась выкладывать еду. Картошку Анфиса положила в глиняный горшок и закутала его в шерстяной платок, чтоб дольше не остывала. Так что она была ещё тёплой.

Я разложила еду по двум тарелкам, достала вилки. Разлила по бокалам квас из берестяной бутылки. Вот почему корзина была такой тяжёлой. Всё же с бумажной или пластиковой посудой таскаться намного легче.

Пётр вышел из камышовых зарослей. Судя по мокрым волосам и шее, он умывался.

Я гостеприимно улыбнулась и указала на свободный край покрывала.

– Садись, Пётр, и угощайся.

– О, жареная картошечка! – восхитился он. – Сто лет не ел.

Схватил вилку таким естественным движением, как будто был хорошо знаком со столовыми приборами. Мне даже показалось, что он поискал взглядом нож.

Но я намеренно взяла только вилки, чтобы не слишком смущать Петра. Папенькины крестьяне пользовались исключительно деревянными ложками, не признавая других приборов. Даже те, что жили с нами в доме, ели ложками, пусть и латунными.

Я думала, придётся объяснять Петру, как использовать вилку, но он снова меня удивил.

Воспитывался в господском доме? Был молочным братом барчука? Я читала, что иногда аристократы брали к себе крестьянских детей, чтобы те росли вместе с их отпрысками. С детства зарождалась дружба и доверие, а затем у аристократа появлялся личный слуга.

Может, и Пётр из таких?

– Откуда ты? – не удержалась от вопроса, хотя видела, что он с удовольствием жуёт картошку, закусывая хрустящим розовобоким редисом из папенькиной теплицы.

Пётр не стал спешить с ответом, сначала дожевал.

– Я родом из Московской губернии.

Это меня мало интересовало, я спрашивала о другом.

– А сейчас ты живёшь в Высотах?

Он кивнул, потому что наслаждался ломтиком запечённой говядины.

– Простите мою дикость, Софья Осиповна, – повинился он. – Не взял с собой перекуса, не подумал, что так долго тут провожусь.

– Конечно, ешь спокойно, Пётр, приятного аппетита, – пожелала я.

– Благодарю, и вам того же.

Глядя, как он ест, я почувствовала, что и сама не прочь перекусить, уж больно аппетитно у него выходило. Пётр расправился со своей порцией, похрустел овощами, запил обед квасом и довольно вздохнул.

– Благодарю, Софья Осиповна, вы меня спасли от голодной смерти.

– Рада, что ты остался жив, Пётр, – я улыбнулась и увидела ответную улыбку.

Сейчас мужчина смотрел прямо, уверенно, открыто, не прятал взгляд. И это заставило меня смутиться.

Чтобы вернуть себе уверенность, я продолжила допрос.

– Скажи, Пётр, где сейчас твой хозяин?

Он замялся. Ненадолго, но это было заметно. А затем всё же ответил.

– Здесь.

– В Высотах? – уточнила я.

Пётр кивнул, опустив взгляд. Похоже, хозяин не велел распространяться о его прибытии. Однако мне было слишком любопытно, чтобы отступить. Раз выдаёт информацию, значит, не настолько она секретная.

– Давно он приехал?

– С неделю.

– А почему усадьбу в порядок не привели к приезду барина?

– Люди ещё в пути, он вперёд всех приехал.

– А ты?

– И я с ним, – Пётр опять отвёл взгляд.

Не хочет говорить о хозяине? Я решила проверить версию с молочным братом.

– Хорошо знаешь барина?

– Хорошо, – он кивнул, и шрам на скуле снова дёрнулся.

– Расскажи о нём, – попросила я и, не удержавшись, навела на интересующую меня тему: – Правда, что он стрелял в жениха девушки, которая ему понравилась, и изуродовал ему лицо?

Пётр помрачнел, сжал челюсти. Мне даже показалось, что сейчас пошлёт меня подальше. Однако после нескольких секунд молчания он глубоко вдохнул и наконец поднял на меня взгляд.

– Прошу прощения, барышня, не могу сплетничать на эту тему, – я поняла, что, если буду настаивать, больше его не увижу. И отступила.

– Тогда расскажи, где ты распробовал картошку? – спросила легкомысленным тоном. – Я слышала, у крестьян она не в чести. А ты ел и ни разу не перекрестился.

Пётр улыбнулся, сначала тяжело, будто заставлял себя раздвигать губы, затем начал вспоминать, и улыбка стала искренней.

– На фронте приучился. Как-то отправились мы в разведку, а весь припас в речку упал да размок в кашу. А потом набрели на картофельное поле, ротмистр наш велел копать, говорит, жена у него больно прикипела к этому картофелю, ну и его приучила. А он – нас.

– На фронте? – после этого слова я почти не слушала. – То есть ты участвовал в Отечественной войне тысяча восемьсот двенадцатого года?

– Ну участвовал, – он небрежно пожал плечами, мол, ничего особенного.

Я поняла – боится расспросов скучающей барышни. Но я не собиралась выпытывать подробности. Просто так неожиданно встретить живого участника войны с Наполеоном. Я ведь об этом периоде только в учебнике читала.

– Позволь пожать тебе руку, – попросила я, протянув ладонь.

Пётр удивился. Точно ожидал другого. Протянутую руку пожал, осторожно, бережно. А я вспомнила, что вчера тоже тянула ему ладонь. Вот ведь привычка дурацкая!

Мы проговорили с час, если не больше. Я задавала наводящие вопросы, но глубоко не копала. Мне не понравилось, как он закрылся при упоминании о дуэли хозяина. Поэтому о владельце Высот больше не спрашивала. Оказалось, что и без него у нас с Петром полно тем для разговоров.

Уходить не хотелось. Но, если папенька меня хватится, начнёт беспокоиться и отправит кого-нибудь на поиски. А я сижу тут наедине с незнакомым мужчиной и отлично провожу время. В общем, пора домой.

Я приняла решение и… осталась сидеть. Только уже с неспокойной душой. Пётр заметил.

– Верно, вам пора, Софья Осиповна, как бы дома вас не хватились.

– Да, пора, – подтвердила я. Вздохнула и начала подниматься.

Пётр встряхнул покрывало, сложил и сунул в корзину. Посуду он убрал ещё раньше.

На этот раз мы шли рядом, но снова молчали. Мне казалось, Петру тоже не хочется, чтобы я уходила. Только он не решается произнести это вслух. Или признаться самому себе.

Мы ведь не равны с ним. Я из высшего сословия. Он, хоть и воспитан, и умён, и образован, но – всего лишь крепостной. В начале девятнадцатого века – даже не полноценный человек, собственность.

Нам не стоит больше видеться. Ничего хорошего из этого не выйдет.

На своём берегу я остановилась, чтобы забрать у него корзину. Однако Пётр не спешил её отдавать, задержал в руке.

– Вы придёте завтра, Софья Осиповна? – спросил он слегка охрипшим от волнения голосом.

Вот ведь, как будто мысли мои прочитал. И как у него получается быть столь проницательным?

– Не знаю, – ответила правду.

Я действительно не знала. Да, нам не стоит видеться, но мне хотелось прийти. С ним было интересно общаться, он меня слушал, всегда внимательно, не перебивая. Вообще, Пётр – первый человек здесь, кому важно моё мнение, с кем хочется делиться.

– Тогда я буду надеяться, – произнёс он. – До завтра, Софья Осиповна.

Я вздохнула и ничего не ответила. Пошла по тропинке вдоль озера, не оглядываясь.

– Как погуляли? – поинтересовалась Анфиса, когда я принесла корзину.

– Хорошо.

– О, смотрю, и скушали всё. А ведь двойную порцию наложила, – похвалила кухарка.

– Да, аппетит на свежем воздухе разыгрался, – я поблагодарила и ушла, чтобы больше не пришлось врать.

– Барышня, барышня! – Феклуша догнала меня у комнаты, размахивая конвертом. – Мальчишка из Загорного прибежал, письмо вам от Пульхери Андревны.

Конверт не был запечатан. Видимо, посыльный не умел читать. Я достала листок бумаги, исписанный крупным витиеватым почерком.

«Милыя Софья, я подумала надъ твоими словами и поняла, что ты права. Хочу съ тобой посовѣтоваться по поводу С.П. Прiязжай завтра къ полудню на чай. Отвѣтъ напиши на этомъ же листѣ.

Пульхерiя Крѣтова.»

Ух ты, дореволюционная грамматика. Читается легко, но вот ответить тем же языком я не сумею.

Поэтому написала кратко:

«Буду».