Глава 31

В день похорон Ласс был затянут в чëрное. Шарлотт считала прощальную церемонию бессмысленной тратой денег, но за организацию отвечал Брайан, и событие буквально захватило Юг. По плану Святого, еë гроб должны были пронести через всю столицу, на два часа оставить на центральной площади, давая людям возможность попрощаться, и лишь потом доставить и предать земле в Юрмосе. Им пришлось выехать затемно, чтобы добраться до собора с еë телом, и там уже вовсю суетились послушницы в плащах с полупрозрачной вуалью. Шарлотт и сама стояла в таком одеянии – под ним уже привычно пряталось невероятно шикарное платье от леди Хайдеггер, которое почему-то приобрело почти сакральное значение. – Мам, ты уверена? – молодой барон в траурном одеянии вцепился в еë руки, боясь, что она исчезнет, как только он разожмëт пальцы, – ты могла бы пойти с нами, и… – Нет, – Лотта решительно оборвала своего ребëнка, – мы прощаемся здесь. Я буду сопровождать гроб с Брайаном и плакальщицами. Она с самого начала знала, что так будет лучше, и что остаться рядом с прошлой собой до конца будет правильным решением. И никто в этом мире не в силах изменить еë планы. – Прощай, мой любимый сын. Что бы ты ни сделал, я всегда буду гордиться тобой, – Шарлотт сжала его ледяные ладони, пытаясь запечатлеть это мгновение, а потом повернулась к его девице и сварливо добавила: – не повезло тебе, Катарина Пайс. У меня не было ни платьев, ни украшений. Девушка замерла, а потом еë лицо посветлело, и она сделала несколько шагов вперëд. Сначала нерешительно, а потом уверенно она подхватила Раймонда под руку и изумлëнно выдохнула: – Госпожа баронесса, вы всë-таки… Всë-таки… Но Железная Шарлотт лишь беззлобно фыркнула и оставила чужой лепет без ответа. Сбоку раздался шум, и вскоре толпа послушников Всеединого расступилась, чтобы пропустить семейную чету Хайдеггеров. Грегори пришёл, как и обещал – с братом, женой и своими дочерьми, величественный и мрачный. Лотта смотрела на него. На седые волосы, на морщины, на бороду, на траурный, но неизменно великолепный костюм, и на новую трость – с наболдашником в виде лошадиной головы, которую она подарила ему давным-давно, в тот период, когда все вокруг были уверены, что он уже никогда не встанет. Будто почувствовав еë внимание, граф повернулся, и несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Грег точно знал, что это именно она – Лотта понимала это также ясно, как и то, что она исчезнет до того, как Солнце скроется за горизонтом. Святой осторожно взял еë под локоть, чтобы помочь подняться на открытую повозку, ставшую еë катафалком. Значит, еë время вышло. Шарлотт, больше ни разу не обернувшись, прижалась к Брайану и покорно забралась на узкую скамейку плакальщиц. Прощальное шествие в еë честь наконец-то началось. Когда процессия вышла из стен собора, Шарлотту отлушили крики и вой человеческого моря. На улице не было свободного места – люди толпились и, наседали друг на друга, оставляя лишь узкую дорогу для повозки. Движение было полностью перекрыто, а толпа сдерживалась лишь наспех сколоченными заграждениями и жандармерией, которым приходилось практически ложиться на рвущихся людей. Стоило им спуститься и начать движение, на повозку полетели цветы – их было столько, что небо потемнело. – Что это? – вырвалось у ошемломлённой и оглушённой Шарлотт. – Только начало, – отозвалась одна из плакальщиц, – должно быть, в Ласс съехался весь Рочестер. – Ничего удивительного, – ответила ей другая девушка в чёрном балахоне. Судя по голосу, ей едва исполнилось пятнадцать, и она всю дорогу поправляла тяжёлую ритуальную ткань с гербом, – баронесса была великим человеком. Я видела ее однажды, когда мы с братом просили милостыню у храма. Она тогда наорала на нас, а потом забрала и содержала полгода, пока строила собор. Баронесса, наверное, и не запомнила такую мелочь, но в моих глазах она навсегда останется ангелом Всеединого. Под конец голос девушки сорвался, и она спрятала дрожащие пальцы в просторную ткань. Шарлотт действительно её не помнила, как не помнила никого, кто сейчас бросал цветы и плакал по ней. Повозка медленно двигалась вперёд, сквозь толпу и вой, смешавшийся с церковными колоколами. Шарлотт держалась за край и пыталась разглядеть лица, но так и не узнала никого, кто пришёл попрощаться с ней. Все эти годы люди, которые пришли, в её глазах даже не были людьми – они были цифрами, долгом и Рочестером, который она должна была защищать и вести к величию. Так почему они проделали такой путь, а сейчас отчаянно тоскуют по ней? Когда процессия добралась до площади, бывшая баронесса сначала даже не поняла, где они находятся – потому что там, где раньше была дорога, возвышалась статуя, скрытая грубой тканью, а вокруг были высажены черенки деревьев. Она не понимала, что происходит, даже когда повозка остановилась, и один из её краёв был опущен, давая доступ к гробу. Потом на помост вышел один из её региональных управляющих – трус и идиот, но достаточно послушный, чтобы выполнять всё, что от него требовалось – протяжно высморкался и достал из внутреннего кармана скомканный листок бумаги. Глашатаи затрубили, призывая к молчанию. – Сегодня чёрный день для Рочестера и всего Юга, – протяжно начал он, и его громкий, сиплый голос пронёсся над толпой, – сегодня мы прощаемся с великим человеком нашего времени. Она жила, не щадя себя для своего народа, и еë смерть стала кошмарной трагедией для всех нас. И, пока она ещё здесь, с нами, я бы хотел подарить ей то, что мы не успели отдать при жизни. Он махнул рукой, и грубая ткань слетела со статуи. По рядам пронёсся восхищённый вздох – Шарлотт тоже вскрикнула, с ужасом смотря на собственное лицо, высеченное в камне. «Наворовал-таки, гад!» – пронеслось у неё в голове, – «нецелевой расход бюджета!». – Всего двадцать лет назад мой город был лишь маленьким рабочим посёлком у шахты, и я ходил с киркой, как простой человек, – управляющий шмыгнул носом и снова высморкался, а потом начал обмахиваться платком, как веером, – сейчас на нашей руде стоит Юг. Эту статую мы хотели поставить у себя в знак того, что баронесса сделала для нас, но она так и не успела приехать. Молодой барон разрешил пожертвовать её южной столице, и мы согласились, что это правильное решение. – Баронесса всегда думала о людях и только о них, – худощавый старик с пенсне вышел вперёд и буквально оттолкнул первого говорящего. Это был управляющий Кливдена, и эти два региона не особо ладили друг с другом, – Для неё не было маленьких или неважных проблем. Она построила больше больниц, чем весь Юг за последнее столетие, и вот уже несколько лет в Рочестере не было ни одного беспризорника, бродяги или потерявшегося сироты. Больше других она любила наши яблоки, чей вкус уже знаком всей Анатолии. В память о ней мы посадили несколько саженцев наших лучших сортов около статуи. Пусть их цветение сопровождает её вечно. На помост один за другим выходили её управляющие, и она знала каждого из них. На кого-то она кричала, в кого-то несколько раз запустила бокалом, а кто-то захлёбывался в слезах и ползал перед ней на коленях, чтобы остаться на должности. Шарлотг оставалась за их спинами, придерживая ритуальное покрывало, и всматривалась в лица, когда они подходили к ним. Оглушённая, она сидела под огромной статуей в свою честь, и нескончаемые речи лились сквозь неё, но она почему-то не могла до конца уловить их суть. Люди снова говорили о её больницах, о детях, о школах, о рабочих местах. О том, что благодаря её усилиям самые суровые земли забыли о голоде, что она судила строго, но справедливо, и что все деньги, которые зарабатывала богатейшая женщина Юга, шли на благо её людей. Они восхваляли её закрытый образ жизни, её аскетизм, нелюбовь к дорогим платьям и пышным балам, её дальновидность и острый ум. На помост вышли даже лорды, которые ненавидели её и всю жизнь поливали грязью за спиной – сквозь зубы они признавали её деловую хватку, несгибаемую волю и великолепные стратегии. Грегори Хайдеггер заявил, что она была отвратительной землевладелицей, которая держалась на плаву лишь за счёт самых простых решений, а потом потратил кучу времени, восхваляя её игру на бирже, чутьё, умение просчитывать рынок и невероятное хладнокровие, из-за которого она была единственной, кто умел обращать в прибыль заведомо провальные сделки. Раймонд был краток и говорил о её честности перед собой и другими, о самоотверженности и об искренности, отталкивающей тех, кто не хотел слушать правду. Пару слов добавил даже Эрик. Он скупо отметил, что при тяжести характера его супруги она была той матерью, которая была готова уничтожить мир ради своего сына, а потом признал, что её единственной семьёй всегда была её работа, и что они приняли решение развестись за несколько дней до трагедии, но не успели обнародовать документы. На прощание заехал даже один из принцев, Он быстро прошёлся по помосту, поднялся к гробу и изящно опустился на одно колено, сохраняя царственное величие. «Прощайте, госпожа баронесса», – коротко и лаконично произнёс он, – «вы были одной из тех, кто держал судьбу Анатолии в своих руках». Шарлотт правда не понимала. Это ведь… ну… было её жизнью? Обыденными буднями, вещами такими же естественными, как есть, пить бренди, дышать, То, что сейчас превозносилось, как невероятные деяния, было лишь росчерками на бумаге эгоистичной, властной женщины, не способной никого услышать. Так почему… Почему же… Почему сейчас… – Брайан, – она встала и на дрожащих ногах подошла к Святому, а потом вцепилась в его рукав, почему-то чувствуя себя маленькой, слабой и беззащитной, – малыш, скажи мне, что всё это… Что это всё… – Вы правильно поняли, бабушка баронесса, – по его щекам текли слёзы, но на губах оставалась мягкая улыбка, – вы были по-настоящему тяжёлым, иногда невыносимым человеком. Но вы ведь всей душой любили Рочестер, верно? А Рочестер всегда любил вас в ответ. Она почувствовала, что её глаза защипало, а по лицу побежали солёные капли. Впервые за две жизни Железная Шарлотт не презирала себя за это проявление слабости. Толпа сопровождала их до самого кладбища. Люди растянулись по всей дороге от Ласса до Юрмоса, и их становилось всё больше, потому что те, кто были в городе, последовали за повозкой. Чем ближе была финальная часть прощания, тем сильнее Шарлотт скручивали ледяные ленты неизбежного ожидания. Она даже не слушала, что говорил Брайан – лишь стояла поодаль и до боли сжимала тонкое кольцо, которое Грег выковал из первого золота Лоттара и надел ей на палец. Когда первые куски земли ударили о крышку, она почувствовала, что начинает терять сознание. Некоторое время Шарлотт просто плыла в непонятной темноте, где не было ничего, даже её самой. Потом ничто сменилось на обрывистые видения о Брайане, склонившемся в молитве, о Раймонде, который смеялся у алтаря и кружил свою обожаемую Катарину, о старом графе, который пил джинн с её портретом, о её родителях, братьях и даже о детях, которых она могла бы родить своему Грегу, если бы стала его леди Хайдеггер. А потом Лотта открыла глаза и вдруг поняла, что лежит на земле во внутреннем дворике Хайдеггера, рядом шумят фонтаны, а над ней нависает небритый, растрёпанный молодой лорд с дикими глазами. – Лотта, будь ты проклята!, – её Грег отчаянно тряс её за плечи, и от его скрюченных пальцев наверняка останутся синяки, – где ты шлялась три дня?! Серьёзно? Нет, серьёзно?! «Брайан, Дьявольское отродье! Ты что, не мог предупредить, что я просто вернусь домой?!» Шарлотт несколько раз моргнула, а потом подскочила и вцепилась в своего Грега изо всех сил. Шарила по его спине, не могла надышаться почти выветрившимся бергамотом и пыталась справиться с восхитительным пониманием того, что её история только начинается. Что все планы, все идеи, все мечты ещё можно воплотить, что она полностью свободна, и теперь перед ней открыты все дороги, что она может провести жизнь рядом с любимым человеком, и что теперь всё наконец-то будет хорошо. Её тело, избавленное от сожалений, казалось ей невероятно лёгким, а слова, которые, как ей думалось, она уже никогда не сможет сказать, плясали на языке: – Я люблю тебя, – она откинулась назад, чтобы-посмотреть -на-своего Грега, и поняла, что не может им налюбоваться, и неважно, что сейчас он выглядел хуже, чем когда-либо в жизни, – люблю тебя. Люблю больше всех на свете. Он вздрогнул, а потом протяжно выдохнул и тихо, хрипло прошептал: – Я тоже тебя люблю. Люблю тебя с первой встречи. Она тихо рассмеялась. Тысяча подколок, что он не мог влюбиться в неё, как в дурацкой книжке, и что они потратили кучу времени, чтобы вырастить это светлое чувство, вертелись у неё в голове, но она ни за что не стала бы произносить их сейчас, когда всё наконец-то стало на свои места. Грег снова спросил её о том, что случилось, но Лотта уже не могла ответить – потрясение последних дней и невероятное облегчение обрушилось на неё, и мисс Рочестер в очередной раз потеряла сознание.