12. Россия, вперёд!

Всё тихо. Ну, так и должно быть. Выстрели я на отрытом месте, звук бы разлетелся по всей округе. А из углярки он вырвался уже основательно приглушённым. Это мне, будучи в эпицентре, показалось, что атомная бомба взорвалась, а снаружи всё было иначе. В доме вообще не факт, что было слышно, особенно если телек включён или чайник свистит.

Тем более, понять, или предположить, что он из углярки вообще нереально. Мало ли что где-то хлопнуло. Может грузовик ехал. В общем, постояв несколько минут, готовясь в любой момент отступить через заднюю дверь, я не замечаю ничего подозрительного. Тогда я опять протираю пистолет и забрасываю его на полку. Потом наклоняюсь и открываю печную дверку.

За ней прямо с краю лежит небольшой свёрток, замотанный в холщовую тряпицу. А за ним свёрток побольше, замотанный в плотный полиэтилен. Я вытаскиваю его и закрываю тайник, положив внутрь замок. Привожу всё в первозданный вид и вытаскиваю доску из дверной ручки. Кладу её на пол. Допустим, она отломилась, когда Киргиз упал.

Потом я аккуратно отодвигаю потайную дверь и выбираюсь наружу. Тряпичный свёрток пихаю в карман, а полиэтиленовый прячу под куртку. Начинается снегопад. Вернее, не то, чтобы снегопад, просто чуть-чуть снежит. Ветер приносит мелкие колючие снежинки. Если такое дело продержится ещё пару часов, к утру все мои следы исчезнут.

Я выбираюсь из соседнего с Киргизом двора и дальше иду пешком. Не хочу, чтобы какой-нибудь остановившийся водитель кому-нибудь сказал, что подвозил странного чумазого пацана. Правда на длинном и пустынном мосту, я чувствую себя очень неуютно. Думаю, малолетка с чем-то за пазухой однозначно привлечёт внимание ментов. Поэтому, замечая огни машин, я падаю в снег и прячусь за отбойником. К счастью, движение в этот час минимальное.

Идти в таком виде домой я, разумеется, не могу. И знаю я только одного человека, к которому могу сейчас завалиться. Думаю, что могу. Это дядя Юра. Весь путь у меня занимает около двух часов и прихожу я к нему уже глубоко за полночь.

— Что случилось? — ошалело смотрит он на меня.

Понимаю, ночные визиты неприятны, особенно когда ты не в ладах с законом. Звонок в дверь посреди ночи без предупреждения, то ещё удовольствие. Но что же было делать? Можно было позвонить, да вот двушки не оказалось.

Я захожу в квартиру и расстёгиваю куртку.

— Война, Юрий Платонович. Это война.

— А это что? — спрашивает он, глядя на угловатый свёрток.

— Думаю, финансовая поддержка для осуществления нашего плана. Дай, пожалуйста нож, дядя Юра.

Я вспарываю полиэтилен и нашему взору предстают аккуратные пачки денег. Тридцать шесть пачек, из синеньких пятёрок. Итого восемнадцать тысяч.

— Чьи? — спрашивает Большак.

— Киргиза.

Он молча идёт на кухню ставить кофе.

В полотняном свёртке оказывается пачка баксов. Пять тысяч.

— Деньги не огромные, — замечает Большак. — Думаешь, стоило?

— А я теперь по-любому для него кровный враг. Так что, конечно стоило. Хуже уже не будет…

— Почему враг, из-за собаки? Ну, это же можно утрясти как-то.

— Да нет, дядя Юра, утрясти уже не получится. Два трупа у нас нарисовались и в перспективе горящая путёвка. Можно звякнуть? Пока родители не начали горком на уши ставить.

— Звони, конечно.

Сонный отец берёт трубку. Я докладываю, что всё хорошо и скоро, может, через часик, меня привезут домой.

— Можно мне умыться и почиститься? — спрашиваю я у Большака.

— Конечно-конечно, а то ты на домового похож и на трубочиста. Вот что, мне сегодня принесли для тебя кое-что. Ты свою куртку оставь, чтобы домой не тащить, я её в химчистку отправлю, а сам вот эту возьми. Будешь в школе самым видным парнем.

Он заходит в спальню и выносит ярко красную с бело-серыми вставками куртку с небольшим гербом СССР на груди. На спине написано: «USSR».

— Наша олимпийская форма, — говорит он. — Зимняя.

— Ух-ты, зачётный шмот, как бы моя дочь выразилась. Благодарю покорно. Сколько должен?

— Нисколько. Форма не продаётся. Вроде сувениров для начальства. Привезли сегодня небольшую партию.

— Буду значит ходить, как мажор, сынок генеральский, да?

— Бери выше.

Ну что же, очень даже кстати. Я пью кофе и обрисовываю ему ситуацию, более-менее привожу себя в порядок, а потом отправляюсь домой.

— Деньги, дядя Юра, оставляю здесь. Постараюсь вечером забежать, решим, что будем дальше делать. Но считай, что всё закрутилось. Россия, вперёд!

Утром я делаю звонок табачному капитану. Он не отвечает. Потом мне звонит Наташка и сообщает, что у неё температура и в школу она не пойдёт. Может, оно и к лучшему. Пусть в себя придёт, отлежится. Я снова набираю номер капитана и, опять не дозваниваюсь. Тогда иду в отделение самолично.

Дежурный неохотно отвечает, что Капитан Артюшкин будет только после обеда. Куда его понесло? Блин... Затягивать этот вопрос совершенно не хотелось бы. Ладно. Решаю повторить попытку сразу после уроков и бегу в школу. Практически даже не опаздываю.

На перемене меня выцепляет Крикунов. Хотел выскочить к автомату и ещё раз набрать Артюшкина, но приходится идти с Андреем Михайловичем.

— Ты помнишь, что у нас сегодня комсомольское собрание в тринадцать часов?

— Я не могу, — отвечаю я. — Вот правда, никак не могу. Меня в милицию вызывают.

— Ничего, подождёт твоя милиция. Комсомольское собрание важнее. Если не придёшь, из комсомола вылетишь.

Честно говоря, пребывание в рядах ВЛКСМ сейчас для меня не самый главный вопрос на повестке. Не приоритетный.

— Что-то вы больно горячитесь, Андрей Михайлович, — хмурюсь я.

— Тебе что-то неясно? У нас сегодня второй секретарь райкома будет.

— Блин, смотрины что ли?

— Не наглей, Брагин, — резко отвечает он и буравит меня взглядом. — И… да, можно сказать, смотрины. Для меня это важно. Так что, если что-то пойдёт не так, я тебя лично удавлю. Понял? Я здесь в вашем болоте всю жизнь куковать не намерен. Поэтому постарайся как следует и Родина тебя не забудет. И вот ещё, что… каждый крутой взлёт чреват ещё более крутым падением. Тебе хватает извилин, чтобы оценить мою мысль?

— Нормальный ты мужик, Андрей Михайлович, — говорю я протягивая ему руку.

От моей наглости он даже в ступор впадает и автоматически её пожимает.

— Хоть и говнистый маленько. Осторожно, у меня рука травмирована.

— Ах ты наглец! — шипит он.

— Да ладно, я же дружбу предлагаю, жизнь-то она длинная и мы, вроде в самом её начале пока ещё. У нас разница-то лет десять, не больше. Я тебе не как замдиректора говорю, а как нормальному мужику и старшему товарищу. Ладно, проведу я собрание. Так и быть. Как зовут секретаря?

— Валентина Романовна Куренкова, — отвечает он, пристально глядя мне в глаза.

Видать, что-то в моём взгляде предостерегает его от обычного менторского словоблудия.

— Всё хорошо будет, товарищ Крикунов. Отрекомендуем вас госпоже Куренковой в лучшем виде.

Знаю я её. Половину города скупит, королева коммерческой недвижимости. У неё батя в «конторе» служит. И служить будет. Та ещё мразь…

— Можно мне позвонить из учительской? — спрашиваю я. — Раз уж я ради вас остаюсь.

— Ну позвони, — говорит он, не понимая, как себя вести со мной. — И только не надо делать вид, что ты мне одолжение делаешь.

— Да, Андрей, делаю. И немаленькое, — твёрдо говорю я и тут же добавляю. — Я тогда скажу, что вы разрешили, ладно?

В учительской никого, только физрук. С того раза, когда он выдернул меня из-под «Колхиды», мы с ним ещё не пересекались. У меня же освобождение от физры после сотряса. Но, наверное, надо начинать ходить, а то вдруг не аттестует.

— Глеб Алексеевич, здравствуйте, — говорю я. — Мне Крикунов разрешил телефоном воспользоваться.

— Ну воспользуйся, — говорит он, внимательно меня рассматривая.

Я набираю номер Артюшкина и… бинго! Он отвечает:

— Капитан Артюшкин.

— Здравствуйте, Анатолий Семёнович. Это Брагин.

— Неужели? А я уж думал, всё, пропал ты. Был человек и нет.

— Я вам всё утро названиваю сегодня.

— Да неужели? — хмыкает он. — Ну, и чего же ты хочешь?

— Поговорить хочу, — отвечаю я. — Дело срочное и важное, но у меня тут собрание комсомольское. Так что приду к вам часа в три. Вы уж будьте на месте, пожалуйста.

— Слушаюсь, товарищ энерал. Оркестр, может вам для встречи подготовить?

— Лучше без лишнего шума, — говорю я.

— А без шума-то, боюсь, не выйдет уже. Так что, можно и с оркестром. Приходи, чего уж, только не раньше четырёх, а то меня сейчас с товарищами на ковёр вызывают. У нас тут ЧП городского масштаба. Сношать будут, а это дело небыстрое, понимаешь?

— Понимаю, конечно. Но вы распорядитесь тогда, чтобы меня пропустили. Я подожду, если вас не будет.

Закончив разговор, я кладу трубку и собираюсь уходить.

— Брагин, — останавливает меня физрук. — Ты же из десятого «А»?

Я молча смотрю на него.

— Ну, а почему на физкультуру не ходишь? Останешься неаттестованным за четверть. Проблем не оберёшься.

— А я, Глеб Алексеевич, освобождённый. У меня травма головы была. В тот же день, когда вы меня из-под машины вытащили. Спасибо вам, кстати. Большое.

— И на сколько ты освобождён? — сдвигает он брови.

— На два месяца, но вообще-то думал, что надо бы начинать ходить помаленьку. Я, кстати, спросить у вас хотел. Нельзя ли пару раз в неделю по вечерам у вас в спортзале проводить занятия по самообороне?

— Это надо с директором говорить, я такое решение принять не могу.

— А вам понравился приём?

— Какой ещё приём? — хмуро спрашивает он.

— Ну, когда я вам руку завернул. Я знаю крутого тренера, который может вести группу. Надо только место. Военный, боевой офицер, всё совершенно законно, никаких денег. Чисто в порядке шефской помощи. Так что, если надо с директором поговорить, поговорите. Если, конечно, вы заинтересованы. И да, десятый «А», так что скажете потом, что надумали. До свидания, Глеб Алексеевич.

Я выхожу, оставляя физрука переваривать услышанное и двигаю на химию.

После уроков всех «комсомолообязанных» с восьмых по десятые классы загоняют в актовый зал. Я захожу в комитет. Крикунов «облизывает» уже прибывшую Куренкову. Я её сразу узнаю. В молодости я её не знал, но в зрелости встречал несколько раз. Удивительно, она выглядит почти так же, как в моём времени, только морщин нет и жопа поменьше, хотя широта кости, особенно в тазобедренном отделе видна уже сейчас.

— Вот, Валентина Романовна, разрешите вам представить секретаря нашей школьной комсомольской организации, Егора Брагина.

— Здравствуйте, Валентина Романовна, — уверенно произношу я и протягиваю руку. — Очень рад с вами познакомиться. Много хорошего о вас слышал.

— Да? — немного надменно поднимает она бровь, а Крикунов делает глаза по полтиннику, ожидая от меня какой-нибудь гадости. — И чего же ты слышал?

— Слышал, что благодаря вам, район добился значительных результатов, и ваш вклад в этом довольно большой?

— И от кого же ты слышал? — кривит она в усмешке тонкие губы. — От Крикунова?

— Нет, Андрей Михайлович говорит, что ваш вклад в этом не большой, а решающий. Довольно большим его Новицкая называет.

— Ирина Викторовна? — удивляется Куренкова.

— Вот именно, — соглашаюсь я, — она самая. Скажите мне пожалуйста, Валентина Романовна, вы не будете возражать если я вам дам слово? У нас сегодня в повестке подведение итогов сбора макулатуры и постановка новых задач. Можно выступить с напутствием и пожеланиями новых успехов. Или просто короткое приветствие?

— Хм, — качает она головой. — Могу вас поприветствовать.

— Спасибо большое.

— А что результаты по макулатуре действительно хорошие?

Да кто ж его знает, милая моя капиталистка будущего. Но, на всякий случай, скажем, что хорошие, просто отличные.

— Замечательные, — подтверждаю я. — Правда, признаюсь, моих организаторских способностей для этого маловато. Если бы не Андрей Михайлович, думаю, результаты были бы намного скромнее. А так мы сдали практически двадцать тонн.

— Двадцать? — переспрашивает она.

Крикунов крякает.

— Ну, — говорит он, — нам уже пора. Давайте пройдём в актовый зал.

— Я полагаю, Валентину Романовну можно сразу в президиум проводить?

Крикунов снова крякает.

Мы поднимаемся на пятый этаж и заходим в зал. Он уже полный. Стоит шум и гвалт. Поднимаемся на сцену и усаживаемся за стол, покрытый малиновой плюшевой скатертью. Ну что же, нужно провести собрание. План с Крикуновым я уже обсудил. Значит, надо действовать, причём скорее, чтобы не тянуть кота за хвост и скорее бежать к табачному капитану.

Я поднимаюсь.

— Товарищи! — говорю я громогласно, как на плацу.

Общий гвалт немного стихает и все удивлённо смотрят в мою сторону. Классные руководители успокаивают неуспокаеваемых и воцаряется относительная тишина.

— Собрание комсомольской организации школы объявляю открытым. Какие будут предложения по составу президиума?

Руку тянет девочка из первого ряда. Я предоставляю ей слово и она зачитывает по бумажке несколько фамилий.

— Будут другие предложения? — обращаюсь я к залу и получаю в ответ тишину. — Возражения? Замечания?

Нет, ничего подобного не предвидится.

— В таком случае прошу голосовать за состав президиума списком. Кто за? Прошу поднять руки. Против?.. Воздержался?.. Принято единогласно. Прошу членов президиума занять свои места.

Члены поднимаются на сцену.

— Слово для приветствия участникам собрания предоставляется второму секретарю Центрального районного комитета ВЛКСМ, товарищу Куренковой Валентине Романовне.

Пока она идёт от стола к трибуне с гербом СССР, стоящей здесь же на сцене, зал снова начинает гудеть, поскольку никаких интересных событий, не говоря уже о зрелищах, на сцене не происходит.

— Товарищи, — снова встаю я, и говорю строгим голосом с недовольно-репрессивными интонациями, как прожжённый аппаратчик. — Прошу вас проявлять уважение и не тормозить ход собрания. Давайте все мы настроимся на конструктивную рабочую волну и выработаем необходимые решения, как можно скорее. Соблюдайте тишину, пожалуйста.

Гул снова смолкает и Куренкова начинает свой экспромт. Как говорится, «я чихнул и начал свой привет. С Новым годом, тётя Хая…»

После собрания Крикунов идёт её провожать. Перед тем, как уйти, она прощается со мной.

— Где это ты, Андрюша, такого орла взял? — спрашивает она у Андрея Михайловича.

— Выпестовал, Валентина Романовна, создал, как демиург, — отвечаю я. — Из подручных материалов.

— Далеко пойдёшь, Брагин, — качает она головой и пристально смотрит.

— Если позволите, — улыбаюсь я, — как-нибудь при случае я вам напомню эти слова.

Перед тем, как бежать к капитану, я заскакиваю в бар. Думаю, идея у меня верная.

— Альберт Эдуардович, — прошу я, поприветствовав бармена и руководителя этого «царства разврата», — Продайте, пожалуйста, бутылочку чего-нибудь хорошего, но не оголтело импортного. Умеренно-прекрасного, но доступного по цене простому советскому школьнику.

Он молча выходит в служебное помещение и возвращается с бутылкой. Повертев в руках, он ставит её передо мной на стойку.

— Двадцать пять, — говорит он голосом, лишённым эмоций.

Двадцать пять за «Слънчев бряг»? Жук вы Альберт Эдуардович. Ну да ладно, могло быть и хуже. Я отдаю деньги и забираю бутылку, завернув в серо-бежевую бумагу, любезно предоставленную барменом.

Кахи с Рыжим нет. Попрощавшись, я иду на выход и, как всегда, сталкиваюсь с ними обоими на ступеньках. На Кахе точно такая же куртка, как и у меня. Красная с белыми вставками и гербом СССР на груди.

Они останавливаются и смотрят на меня, как на приведение. Не ожидали увидеть?

— Здорово, орлы, — улыбаюсь я. — Смотрю, Андрюха, ты решил в нашу команду влиться?

— Чего? — хмурится он.

— В олимпийскую сборную.

— Ты где куртофан взял? — спрашивает он.

— В Лейк-Плэсиде, ясен пень. Там же, где и ты, по ходу. Хотя нет, точно, тебе батя подогнал, мажор.

— Чего? — снова тянет он.

— Ладно ребята, очень хочу с вами поговорить, вот прямо очень, но некогда. Не забыли, скоро игра уже? Ладно, бывайте. Увидимся. Кино, кстати, хорошее было. Жизнеутверждающее. Обязательно сходи, Рыжий. А потом обсудим.

Он ничего не отвечает, но смотрит неприязненно. Ну что же, насильно мил не будешь.

Придя в милицию, получаю пропуск и поднимаюсь в кабинет Артюшкина.

— Смотри-ка, — говорит он, — сам пожаловал. Без звонков, погонь и спецназа.

В кабинете накурено, открытая форточка не справляется и можно по-прежнему вешать топор. Дверца большого несгораемого шкафа приоткрыта. Висящее на стене радио, тихо бубнит:

«Попытки руководства Вашингтона отгородиться от внутренних проблем страны, поднятые антисоветской шумихой, судя по всему, оказываются, всё же, безуспешными. Нагнетавшиеся страхи по поводу, так называемой, советской угрозы в Персидском заливе»…

— Я же говорил, — отвечаю я, — приду, когда будет, что принести.

— Ну, и что принёс? — спрашивает он, доставая голубую помятую пачку «Ту-134».

— Подарки.

— Даже во множественном числе? — удивляется он и раскуривает сигарету, предварительно помяв её в пальцах.

— Да, вот первый, — протягиваю я бутылку.

Капитан неторопливо разворачивает бумагу, достаёт её и удовлетворённо кивает.

— Молодец. Тогда давай, теперь я тебе подарок сделаю. По очереди, ладно?

Он выдвигает ящик стола и, достав оттуда лист бумаги, протягивает его мне.

— Дружеский шарж, — усмехается он. — Нравится?

У меня в руках оказывается фоторобот. Изображение, конечно, нельзя назвать моим портретом, но какое-то сходство определённо имеется.

— И кто это? — невозмутимо спрашиваю я.

— Кто это? — переспрашивает он. — Правда что ли? Не можешь понять, кто это?

— Не имею не единой мысли, — отвечаю я, пожимая плечами.

— Ну ладно, пойдём со мной. Не переживай, это не официальные действия. Так, просто дружеский разговор.

Мы выходим из кабинета и идём по коридору. У одной из дверей Артюшкин останавливается и, толкнув, заходит внутрь.

— Давай, — говорит он, оборачиваясь, — проходи, не стесняйся.

Он кивает сержанту в форме и тот выходит из кабинета. Остаёмся только мы с Артюшкиным и парень со сломанным носом и чёрными фонарями под глазами.

— Кто ж тебя так? — с сочувствием спрашиваю я.

— Ну что, Жир? — обращается к нему и капитан. — Этот?

Парень смотрит на меня и в его глазах я вижу страх.

— Ну, чего молчишь-то? — наседает Артюшкин. — Это он или нет?