13. Начинай с малого

Хотя, может и не страх. Или страх, вперемешку с презрением и злобой. Да, в общем-то, всё равно, что там светится в глазах Жира. Потому что он медленно кивает и, разжав пересохшие губы, коротко произносит:

— Да.

— Точно? — с нажимом спрашивает табачный капитан.

Но Жир уже ничего не говорит, только смотрит на меня так, будто одержал главную победу в жизни.

— Пошли, — говорю я насмешливо, — признание сделаю, Анатолий Семёнович.

Артюшкин хмыкает и, махнув головой на дверь, молча выходит. Я — за ним. Мы возвращаемся в прокуренный кабинет и я, взяв со спинки стула свою куртку, начинаю одеваться.

— Куда это? — делано удивляется капитан. — А подарок?

— Во-первых, я тут весь провонял табаком и даже не знаю, что родителям говорить, если спросят. Во-вторых подарков больше не будет.

Застегнув куртку, я подхожу к столу и взяв бутылку начинаю снова заворачивать в бумагу.

— Серьёзно? — удивляется он. — А я-то рассчитывал, что сейчас подарки, как из рога изобилия посыплются.

— Ошибка ваша. Я про неё говорил уже, но вы понять не сумели. И вот из-за таких, кстати, как вы, ментов мусорами называют.

— Ну-ка, ну-ка, поясни, — прищуривается он, — пока мы с тобой ещё неофициально разговариваем. Последний раз наверное.

— Думаю, мы с вами вообще последний раз разговариваем. Не заладилась дружба у нас. Но тут уж вы сами виноваты. Дружить не умеете. Подарки отправляются в другие кабинеты. Вы, кстати, и сами теперь подарок. Знаете Романа Куренкова из «конторы»? Не знакомы ещё? У него ещё дочка второй секретарь райкома, я вот только что с ней встречался, полчаса не прошло. Так вот, он любит таких, как вы, горящих на работе и плюющих на УПК. Так что отдам я вас ему. А ещё и Киргиза поднесу на блюдечке, а со временем и Каху. МВД не сумело с элементарной и своей прямой, кстати, задачей справиться. А доблестные стражи революции из КГБ смогли. Они всё могут.

Капитан хмыкает.

— Хотя он с Кахой, — продолжаю я, — наверное, долгосрочное сотрудничество выстроит. Как и вы хотели, да? Но вам-то не до того станет, вы тут будете пытаться повесить двойное убийство и причинение тяжких телесных ещё двоим уголовникам на хилого подростка с освобождением от физкультуры. И на члена бюро горкома ВЛКСМ, кстати. Ну-ну. Развлекайтесь, хорошего вам самоудовлетворения.

— Знаешь, значит, что их четверо было, — кивает Артюшкин.

— Как не знать, весь город знает. ЧП. Куда милиция смотрит? Только беспредельничать и могут, а правопорядок поддержать не в состоянии. Криминальные разборки уже в самом центре города происходят! Ваше начальство, вообще, в курсе, кого вы подозреваете?

Я представляю, как капитан докладывает свою версию и начинаю смеяться. Знаю, что никому он это докладывать не станет, но всё равно смешно. Мне ясно, что он желает на меня посильнее удавку накинуть, чтобы я стучал эффективнее и с большей охотой. И он, ясное дело, догадывается, что ни к какому Куренкову я не побегу. Не так уж это просто. Хотя, через дочку его широкозадую можно такой заход сделать. Для других дел может и пригодится. Тот ещё деляга батя её.

— Ты бутылку-то поставь, — кивает Артюшкин, снова доставая сигареты. — И заканчивай обиженку изображать. Рассказывай, чего хотел, а я уж решу, что с тобой делать.

— Да-да. Вы у Жира поспрашивайте, с ним у вас лучше контакт получается. Со мной либо дружеские и равноправные отношения, либо никаких. Так что идите вы в… анус, товарищ капитан. Вижу я натуру вашу.

Я действительно много таких видал. Сейчас наобещает всего, чтобы своё получить, а сам будет на меня материалы собирать и каждую бумажку в папочку подкалывать. Жалко, времени в обрез и придётся с ним всё-таки сотрудничать сейчас, но в будущем надо подстраховаться и подумать про какого-нибудь Куренкова или ещё кого…

Он раскуривает сигарету, проходит к своему столу и, развалившись на стуле, устремляет на меня тяжёлый взгляд.

— Ну ты и кадр, Брагин. Хитровы***нный.

— Сами вы это слово, Анатолий Семёнович. Ещё раз наедете, сдам ваc коллегам, старшим, так сказать, товарищам. Вижу, вам всё надо прямым текстом говорить. Всю правду-матку. Разжёвывать. За жабры они вас сразу не схватят, но колпаком накроют. Будете там, как муха об лёд.

— Ладно. Разговорился ты больно. Давай, выкладывай. Что там у тебя?

— А у меня там ПМ, из которого застрелили того урку вчерашнего. И наверняка за стволом этим шлейф на всю галактику. Спрятан он у криминального авторитета по кличке Киргиз. Знаете личность такую?

— Откуда информация?

— Допустим, из разговора Каховского с Рыжим. Да разве это проблема для вас? Напишете, что Жир сказал, да и всё. А с четвёртым, кстати, что?

— Челюсть сломана. Информация у тебя точная?

— Точная, товарищ капитан, точнее некуда. Но по состоянию на сегодняшнее утро. Я бы поторопился, но вам-то спешить некуда, у вас версий и так хватает. Ладно, пошёл я. Поставьте автограф.

— Ты давай подробности сначала.

Он подписывает пропуск, а я в деталях рассказываю, где находится пистолет. Всё. На этом наш ансамбль с вами прощается.

— Анатолий Семёнович, как говорится, меня не ищите, я вас сам найду. Как будет, что сообщить, сразу сообщу. Оке? Если не оке, ищите другого агента под прикрытием. И помните, как говорил товарищ Бендер, у нас длинные руки. Я звякну вечерком? Узнать, как прошло.

— Ну, попробуй, — кивает он.

Выйдя из ментуры, я захожу в булочную и покупаю «картошку», «корзиночку», «бисквитное» и «заварное», то есть эклер. Целых четыре пирожных. С этим добром я двигаю в сторону дома, правда, иду не к себе, а к Рыбкиной. Нужно провести с ней небольшую беседу.

Нажимаю кнопку звонка и через некоторое время слышу за дверью лёгкие шаги.

— Кто?

— Я мышка-норушка, а ты кто?

Она не отвечает и быстро открывает дверь. Смотрит с удивлением и тревогой.

— Всё нормально? — спрашивает она.

— У меня да, — отвечаю я улыбаясь. — Можно даже сказать отлично. А у тебя как дела? Температуру сбила?

Рыбкина отступает, пропуская меня внутрь.

— Ага. Сейчас нормальная. Проходи.

— Держи, — говорю я, протягивая лежащие на картонке и завёрнутые в бумагу пирожные.

— Что это?

— Пирожные тебе принёс.

— Ого! Мне? Спасибо! Какая у тебя куртка красивая.

— Ага, олимпийская. У нашей сборной такие же.

— Ничего себе! Ну, пошли на кухню.

Она выглядит немного растерянно, волосы чуть растрёпаны, лежала наверное. На Наташке тонкий домашний халатик, заканчивающийся чуть выше острых девчачьих коленок, простенький и невероятно трогательный. Дешёвый ситец с тусклыми принтами вишен и абрикосов. На ногах у неё толстые носки, чуть сбившиеся и съехавшие.

— Ну, ты чего? Проходи. Сейчас чайник поставлю.

И то верно, чего это я… Мы проходим на кухню и я, усевшись за стол, стараюсь не смотреть на неё, потому что, и это совершенно необъяснимо, у меня как-то странно сжимается сердце.Глупость какая…

«В эфире программа «Театр у микрофона», — тихонько бубнит радио. — Предлагаем вашем вниманию радиопостановку «Сирано де Бержерак»».

— Наташ, ну ты как вообще? — спрашиваю я.

— Да нормально, нормально. Ты переживаешь что ли? Со мной всё хорошо. Просто думала, что простудилась, поэтому и не пошла в школу. Наверное, перенервничала вчера, вот и поднялась температура. Но сейчас всё хорошо уже… Ленка говорит, ты собрание проводил сегодня? Все девчонки там с ума посходили.

— С чего это?

«Бельроз, — гнёт своё радио, — Владимир Шлезингер, Маркиз — Григорий Мерлинский, Горожанин — Александр Лебедев, 1-я дама — Вера Головина…»

— Да кто их знает, — улыбается она и пожимает плечами. — Говорит, ты там как Павка Корчагин был на вороном коне.

— Как Чапаев, тогда уж.

— Егор, а ты изменился после того происшествия…

После которого именно? Что-то происшествий этих дофигища в последнее время…

— Это хорошо или плохо? — спрашиваю я.

— Не знаю… Наверное неплохо… Но я тебя не узнаю иногда. Ты вроде как стал такой… Взрослый что ли… Даже не взрослый, а опытный. Как будто всё уже видел в жизни и знаешь.

— Ну вот, а некоторые упрекают, что я наоборот, как пацан себя веду.

— Нет, — качает она головой. — Кто эти некоторые? Бондаренко что ли?

— Да ну тебя, с твоей Бондаренкой, — смеюсь я. — Платоныч мне недавно высказывал.

Мы болтаем, пьём чай и едим пирожные.

— На всякий случай, Наташ. Он, этот случай, разумеется, не произойдёт. Гарантирую с точностью девяносто девять и девять процентов, но, просто, чтобы мы плыли в одном направлении, хорошо? Если вдруг, кто-нибудь когда-нибудь спросит нас о том, что мы делали вчера после кино, мы ответим, что вышли из кинотеатра и, пройдя по Ноградской, свернули на Весеннюю. Там зашли в гастроном и в кафетерии пили кофе с молоком и ели коржики.

— Думаешь, нас спросят? — спрашивает она хмурясь.

— Нет, думаю, никто никогда не спросит. Просто мы должны предусмотреть любые даже самые невероятные возможности. Да? Ты понимаешь?

Она кивает твёрдо, но во взгляде уверенности не имеет. Я слегка качаю головой.

— Нет-нет, не думай, — быстро говорит она, поймав мой взгляд. — Я всё поняла и запомнила.

— Там у магазина ещё такая смешная собачка была, типа болонки, всклокоченная и скандальная, да? Ты заметила?

— Да, точно.

— Ну и хорошо. Не беспокойся, ладно?

Она снова кивает, а в прихожей раздаётся звук открывающейся двери. Ну ёлки. Батя. Дядя Гена крокодил. С ним мне не очень хочется встречаться, но что уж теперь…

— Привет, пап, — вскакивает Наташка.

Участковый останавливается в дверях кухни и смотрит на меня исподлобья бульдожьим взглядом.

— Здравствуйте, Геннадий Аркадьевич, — говорю я.

— Здорово, коли не шутишь, — отвечает он и переводит взгляд на дочь. — А ты чего в голом виде перед мужиком вертишься? Ну-ка быстро одеваться!

— Ну, папа! — возмущённо восклицает Наташка и моментально делается пунцовой.

— Да я ухожу уже, дядя Гена, — качаю я головой.

Ну что он за человек такой!

— Я забегал-то на минутку всего, Наталья и не ждала меня. Ладно. Пошёл я, а то ещё домашку делать, там выше крыши задали.

Но иду я не домашку делать, а планы стоить. Планы партии — планы народа.

— Есть хочешь? — спрашивает Платоныч.

— Да я только что пирожных натрескался.

— Пирожные — разве ж еда?

— Барышень угощал, пришлось и саму приобщиться.

Мы ужинаем пельменями. Это уже традиция.

— Слушай, Егор, у тебя у мамы какой размер обуви?

— Не знаю, а что?

— Да нам «Саламандру» завезли. На манке, писк моды, как говорят. Надо?

— Надо. И не только маме.

— А тебе палец в рот ни-ни, я правильно понимаю? — смеётся он.

— Правильно, дядя Юра, правильно

— Завтра позвони и скажи, размеры.

Постепенно, с болтовни мы переходим к важным вещам и я рассказываю Платонычу, чего хочу добиться.

— В милиции у вас, кроме Баранова, есть кто-то?

— Есть у Игорёши друг хороший в уголовном розыске. Он нам помогал пару раз.

— Это замечательно, но все ключевые фигуры нужно переключать на себя. Первым делом нам нужно выстроить линию обороны. Причём она должна включать своих людей не только в БХСС, но и в «конторе».

— В КГБ что ли?

— Да, — киваю я. — С ростом оборотов неминуемо будет увеличиваться риск разоблачения. Поэтому, сами понимаете, что тут объяснять. Нужны те, кто будет прикрывать. Нужны люди и в партийных органах, причём на разных уровнях. Чтобы всех их коррумпировать, потребуется много денег. Стало быть нужно увеличивать продажи. Сейчас у вас кроме колбасы есть что-то ещё?

— В настоящий момент пока больше ничего.

— Сколько имеется магазинов, где мы можно распространять продукцию?

— Три.

— И они все в курсе целой схемы?

— Ну да.

— Нужно менять систему и отлаживать схемы продажи. Зачем всем рассказывать, как всё устроено? Нужно использовать их втёмную. И увеличивать количество точек, понимаете? Надо, чтобы один человек не знал больше того, что делает лично он. А то вон водительша всё мне по простоте душевной рассказала. В цех, опять же, любой желающий может войти. Непорядок.

— Непорядок, но это не наша епархия, там райпотребсоюз.

— Надо с ними как-то порешать. Если же мы выстроим и защитим собственные каналы дистрибуции, к нам потянутся и другие производители. А это, то что нам надо. Со временем мы сможем всех контролировать, не имея собственного производства. Улавливаешь мысль?

— Непросто это, — покачивает головой Большак.

— Непросто, конечно, но без превозмогания невозможно добиться результата. Мы как художники и музыканты должны будем превозмочь самих себя, но только так, чтобы другие нас не превозмогли, вон как с делом «Океана» получилось. Правильно?

Большак не отвечает, лишь внимательно слушает.

— Вертикальная структура оказалась крайне уязвимой. Выдернули кирпичик и всё посыпалось. И даже такая глыба, как министр Ишков, построивший всю рыбную отрасль с нуля, рухнул и превратился в прах. А он сорок лет этим делом руководил. У нас же такого запаса времени нет. Поэтому надо интегрировать в себя всех эффективных предпринимателей. Одного накроют, а другие продолжат работать.

— Да сможем ли, Егор? Уж больно колоссальная задача вырисовывается…

— Не знаю, дядя Юра, не знаю. Начинай с малого и достигнешь великого. Или не достигнешь. Помимо выстраивания линий сбыта, нужно предложить эффективные инструменты для инвестирования средств и вывода в другие валюты и юрисдикции. Сейчас куда можно деньги вкладывать? Набивать стеклянные банки золотыми изделиями? Нужно дать новую возможность и контролировать потоки, а в случае необходимости, полностью их перекрывать или перенаправлять туда, куда нужно нам.

Большак ставит ещё кофе.

— Нужна структура мафиозного типа. Сейчас каждый за себя, все тырят на местах, а общей организации нет. Вот её и надо построить. Но цивилизованно. Не рэкет, а реальные и нужные услуги. И только потом уже рэкет. Нужно выстраиватт свой силовой блок. А это, в ближайшей перспективе, афганцы. Ребята они неуправляемые, конечно, но ничего, найдём управу.

— А это зачем? Ты хочешь с государством воевать? И что за афганцы?

— Афганцы — это ветераны афганской войны. Скоро их станет очень много. Воевать не собираюсь, но защищаться буду. И не столько от государства, сколько от криминала. А в девяностых и армия может пригодиться. Без ЧВК никак не обойтись.

— Это что за зверь?

— Частная военная компания.

— Наёмники что ли?

— Да. Полноценные военные организации. Ну а пока у нас таких нет, защиту нужно будет организовывать с помощью силовых структур. В общем, давай Игорёшу и кого ещё сочтёшь нужным. Начнём планировать конкретные шаги по оптимизации существующих процессов. Ну и блатных, придётся использовать. Не очень хочется с этими ребятами связываться, но придётся. Есть одна конкретная идея. Расскажу потом. Можно звякнуть?

— Звони, — соглашается Платоныч.

Я набираю номер табачного Капитана.

— Анатолий Семёнович, — говорю я. — Это Брагин. Получилось?

— Взяли. Говорит, алиби у него, но это мы посмотрим. А ствол… Номер сбит. Баллисты проверяют уже. Саня там у нас один, уверен, что это нашего опера пистолет, там вроде как зарубка особая была. Убили опера полтора года назад… Так что, если экспертиза подтвердит… Ну, в общем, сам понимаешь. Ладно, Брагин, некогда мне.

— Не благодарите, — говорю я, но в трубке уже раздаются короткие гудки.

Поговорив ещё немного, я собираюсь уходить. Большак остаётся размышлять, действительно ли он хочет таких перемен и так ли сильна его решимость менять будущее.

— Не бойся, дядя Юра, — говорю я ему на прощание. — То, что я наговорил, это задача максимум. Начнём же мы с малого, а там увидим куда идти и стоит ли вообще идти. Главное, осторожность. И вот ещё что, забыл сказать. Подумай, как тебе перебраться в министерство торговли. Поищи контакты в Москве. Начнём здесь, конечно, но все большие вопросы в столице решаются, а не в провинции.

Времени уже много, но прежде чем идти домой, я решаю забежать к Лиде. Поднимаюсь и давлю кнопку звонка. За дверью раздаются непонятные звуки. Голоса, что ли. Дверь резко раскрывается и на пороге появляется она сама.

Увидев меня, она быстро оглядывается, а потом, сделав страшное лицо, чуть слышно говорит:

— Уходи! Уходи немедленно!

Сказав это, она тут же начинает закрывать дверь.

— Ошиблись! — кричит она через плечо.

— Стоять! — раздаётся из глубины квартиры гневное рычание. — Стоять, бл*дь! Сюда иди, нах! Ё*рь твой, нах! Сюда! Сюда, я сказал!

— Уходи быстро! — шепчет Лида и в этот момент дверь снова распахивается, на этот раз с такой силой, будто её срывает с петель Кинг-Конг.

— Убью! — ревёт вуматину пьяный мужик. — Сюда иди, сука! Ах, ты сука!

В этом невменяемом толстяке я узнаю майора Баранова. Лицо его покрыто испариной, а глаза красные, как у рака.

— Ах ты ж сука! — ревёт он и поднимает руку с зажатым в ней пистолетом. — Кабзда тебе, малыш!