Глава 4

— Вера, вот вашему поколению хоть кол на голове теши, — недовольно проскрипел Савелий Петрович. — Сказал же тебе принести распечатку чертежей на встречу, а ты с чем пришла?

Вера моргнула, а затем перевела взгляд на сумку, лежащую на коленях. Наудачу засунув туда руку, она вынула первый попавшийся предмет.

Савелий Петрович и Вера уставились на небольшой латунный монокуляр, покрытый вензелями.

— Вера, вы совсем с ума сошли? — живо поинтересовался Савелий Петрович. — Не отвечайте, я и без вашего телескопа вижу, что сошли!

Вера фыркнула и вскочила со стула.

— Во-первых, это монокуляр! Во-вторых, я увольня… Во-вторых, я, кажется, уже уволилась отсюда.

Вокруг всё закружилось, как будто кто-то невидимый встряхнул стеклянный шарик, в котором были фигурки Веры и Савелия Петровича. В воздух поднялись чертежи, какие-то бумаги, копировальный аппарат выдрал электрический поводок и тоже поднялся в воздух.

«Ну хотя бы не гавкает и не учит тебя жизни, как некоторые комоды», — прошептал внутренний голос.

Лампы заморгали, пол начал покрываться трещинами, и только Савелий Петрович продолжал неподвижно сидеть в кресле.

— Из своего мира, Вера, так просто не уволишься, — спокойно сказал Савелий Петрович.

Вера увидела, как правая нога по колено провалилась сквозь ламинат, а за ней и левая, потеряв опору, стала уходить вниз. Вот только куда вниз?

— А как же отработка, Вера? Придется отработать, Верочка… А может, все же останешься? Тот мир или этот? Этот или тот? Надо решать, Верочка. Это тебе не одна нога здесь, другая там.

Вера уже целиком проваливалась сквозь землю, но вовсе не от стыда, а от простого предательства ламината. Она падала в темноту, видя над собой лишь удаляющийся кабинет Савелия Петровича, откуда тот продолжал кричать:

— Глазунья или омлет, Верочка? Надо решать. Глазунья или омлет?

Вера резко села на кровати. Она была вся мокрая от холодного пота, голова до сих пор кружилась, и казалось, будто она только что вынырнула из ледяного моря, с трудом вырвавшись из бурных волн.

— Глазунья или омлет? — жизнерадостно проскрипел кто-то рядом.

Вера вздрогнула и посмотрела на комод. Он подпрыгивал рядом с кроватью и напоминал коротколапого корги, который не мог дождаться пробуждения хозяина, а тот, дубина такая, спит и спит, когда можно играть, гладить и жевать фикусы.

Вера улыбнулась, попыталась вытереть пот со лба и остановилась. В ее правой руке был латунный монокуляр.

— Ого! Растешь! Смотрю, раздобыла фамильный монокуляр. Поздравляю! Ты решила, на чем остановишься? Глазунья или омлет?

— Гла… — начала было Вера, но тут вензельные цветы на монокуляре вздрогнули, сбросили как росу металлическую стружку и сплелись в буквы «ВФС».

«Вера фон Стерлих», — подсказал внутренний голос.

— ...млет, — закончила Вера.

— Гламлет, всё понятно. На гламлет и суда нет, конечно. Да, слышал про такое, я не деревенский, мы знаем тут в Эймосе и высокую кухню, и среднюю, и эту… и средненькую. Приходи, когда умоешься. И поспеши, нас ждут великие дела.

Комод ускакал в открытую дверь, бормоча что-то про «бемкон».

Вера отложила монокуляр и огляделась. Она сидела на кровати с балдахином в самой уютной комнате, в которой когда-либо просыпалась. Слева от кровати было большое окно, почти полностью прикрытое тяжелыми бордовыми шторами с золотистыми узорами. Напротив Веры стоял массивный книжный шкаф из красного дерева с сотнями книг. У окна примостилась полосатая оттоманка, на которой было бы так удобно читать, попивать кофе или что-нибудь покрепче. Рядом с оттоманкой, заметив взгляд Веры, горделиво выпятился столик с хрустальными графинами. Он приветливо зазвенел и запа́х хорошим виски, но, решив, что пока рано изучать алкогольную карту нового мира, Вера встала с кровати и отправилась в ванную.

— Мы тебя заждались! — засуетился комод, когда Вера вошла на кухню. На плите стояла сковородка с омлетом, на который кто-то художественно выложил два поджаренных желтка.

— Гламлет стынет! — Комод подтолкнул девушку ближе к плите.

Вера открыла шкаф напротив и обнаружила там десяток белоснежных тарелок, взяла одну и положила на нее завтрак. Сев за стол, на котором уже лежали приборы, стоял кофейник и чашки, она задумалась.

«Почему нет вензелей на тарелках?» — участливо поинтересовался внутренний голос.

Вера тряхнула головой и положила на стол монокуляр.

— Я его, получается, достала из своего сна? Как фокусник кроликов из шляпы? — обратилась она к комоду.

Комод захихикал, и ящички затряслись так, что чуть не выпали на пол.

— Получается так. — Комод снова хихикнул и приподнялся на кривых ножках. — Как гламлет? Вкусный?

Вера уже вовсю жевала завтрак, поэтому только счастливо кивнула. Плита зарделась огоньком конфорки и сразу погасла.

— Обживаешься, — удовлетворенно кивнул комод. — Обживаешь.

Когда с трапезой было покончено, посуда вымыта, а Вера допивала третью чашку кофе, стоя посередине кухни, со стороны окна раздался шум. Вера от неожиданности прыгнула в сторону и спряталась за шторой.

Комод вздохнул и лапой стер капельки кофе с пола.

Вера аккуратно выглянула из-за шторы в окно. У ворот дома, стоявшего чуть выше по улице, пыхтела большая… машина? Из трубы на крыше транспортного средства шел пар, а само оно было похоже на случайного ребенка автомобиля и кареты. Вера приложила к глазу монокуляр и пригляделась.

Рядом с пыхтящим каретомобилем суетились двое человек в черной форме. Они относили какие-то коробки и чемоданы в дом. Вера навела монокуляр на один из чемоданов.

— «АФД», — тихо прочитала она надпись на чемодане.

Комод подошел к окну. Его высоты не хватало для того, чтобы рассмотреть улицу, поэтому он снова запрыгал на коротких ножках.

— «АФД»? — уточнил комод. — Это, видимо, один из фон Другетов пожаловал. И вовремя — Дом его, скажем так, с гнездом на чердаке. Стены, если ты понимаешь, о чем я, стали такие тонкие, что впору ими в бридж играть.

Вера не поняла, о чем говорил комод, но на всякий случай согласно кивнула. Она снова приложила монокуляр к глазу. Из каретомобиля вышел высокий мужчина в бирюзовом сюртуке. Пока он задумчиво смотрел в сторону дома, Вера разглядывала незнакомца. Он был бледен, но не болезненно, а так, как бывают бледны только аристократы, выросшие под парасолями нянюшек. Пуговицы бирюзового сюртука сияли темным драгоценными камнями, похожими на грозовую шпинель. Черные штаны были заправлены в высокие сапоги. Незнакомец недовольно топнул, когда один из носильщиков уронил тяжелый чемодан на землю.

— Прошу простить, господин Аладар, — донеслись до Веры слова носильщика.

— Фон Другет. Аладар фон Другет, — процедил мужчина в бирюзовом.

— Прошу простить, господин Аладар фон Другет, — сконфуженно проговорил носильщик.

Раздался смешок, и Аладар быстро зашагал к носильщику, а затем вместе с ним нагнулся над чемоданом.

— Смотри, тут есть один секрет... — Аладар что-то нажал, и из чемодана со щелчком выдвинулись две ручки. Аладар выпрямился и с легкой улыбкой продолжил: — Теперь справишься. И можно просто Аладар. Устал я что-то с дороги, не серчай.

«А-ла-дар», — повторила про себя Вера. Она подкрутила монокуляр и снова впилась глазами в стоящего мужчину, пытаясь разглядеть его лицо.

Он был красив. Особенно Вере понравился нос. Большой, но точеный, будто сделанный по каким-то изысканным стандартам красоты, идеальным меркам разлета ноздрей. Как архитектор Вера всегда изучала чужие лица с вымышленной масштабной линейкой и циркулем. Так вот профиль Аладара был совершенен. Немного вздернутая губа, выдающийся, но не слишком подбородок, а глаза… Вера выдвинулась из-за шторы, чтобы разглядеть Аладара получше...

И тут он повернул голову в ее сторону. Она увидела уставшие темно-зеленые глаза, обрамленные густыми ресницами. Мужчина смотрел прямо на нее и улыбался.

От неожиданности Вера выронила монокуляр, но не могла пошевелиться и продолжала смотреть на Аладара. Тот поднял руку и помахал ей.

Будучи смелой девушкой, которая способна сделать первый шаг в любой ситуации, Вера его сделала. Она ухнула вниз и спряталась под подоконник. Комод заговорщицки подкрался к ней и зашептал.

— Чего сидим?

— Я монокуляр уронила, вот ищу.

— Под подоконником? Вон же он, на полу у стола.

— Пусть полежит пока. Я отдыхаю после завтрака, такой у меня утренний ритуал.

— Дело хорошее. Но я предлагаю такое — ты вылезаешь из-под подоконника, отряхиваешься и идешь знакомиться с соседом.

Комод придирчиво оглядел Веру.

— Отряхиваешься, причесываешься и идешь знакомиться с соседом.

Вера покрутила головой.

— Не пойду. Рано мне еще вступать в контакт с аборигенами. Да и разодет он в пух и прах, а я…

Девушка взглянула на свою одежду. Она не помнила, что было на ней до попадания в мир говорящих комодов. Кажется, обычное зеленое платье-карандаш и черные балетки. Сейчас же она была одета в свободную льняную бежевую блузку, перехваченную высоким поясом-корсетом из коричневой грубой кожи. Ниже была длинная темная юбка, из-под которой виднелись узкие черные ботильоны.

Вера встала и оглядела себя.

— Ну не в пух, конечно, и не в прах ты разодета, но вполне достойно! — резюмировал комод.

Вера посмотрела в окно. Аладара не было, а каретомобиль уезжал от дома в неизвестном направлении. Вера вздохнула, подошла к столу и подняла монокуляр.

— Вера, нашему Дому нужен воздух. Для этого придется не только входить в него, но и выходить. Приносить истории, приводить людей, его сердце должно забиться. С каждым подобранным желудем в парке, с каждым твоим счастливым выдохом после радостной встречи Дом задышит.

Вера кивнула.

Комод подошел к Вере и ткнулся уголком в ее бедро.

— Показать, где дверь?