Глава 8. Социальная работа в викторианской Англии

— Я думаю, мы с вами не имели возможности быть представленными друг другу, — учтиво сказала директриса. — Моё имя — Беатриса Вандерхоуп.

— Очень приятно, — ответила я, слегка склонив голову. — Если вам несложно, проводите меня туда, где живут девочки, я хочу лично убедиться в том, что условия жизни подобающие.

— Разумеется. Пройдёмте. Здесь дортуары.

Она провела меня в дом, где, после небольшого холла, мы свернули направо и оказались в огромной комнате, где стояло полсотни кроватей. Белые стены, крашеный деревянный пол — кое-где облезший. Кровати самые обычные, грубо сколоченные, покрытые простыми покрывалами. Подушки — одно название: едва набитые, похожие на тонкие маленькие одеяльца в пододеяльниках.

В общем, не айс.

Как, впрочем, я и ожидала, вспоминая «Джей Эйр».

— Так, ну тут надо всё поменять, — сказала я безапелляционным тоном. Лили поддакнула из-за спины:

— Да, просто ужас, ужас.

— Что именно вы желаете поменять, леди Маргарет? — прикинулась овечкой Беатриса. Я улыбнулась ей:

— Всё. Начиная с постельного белья и заканчивая… Вот этой огромностью. Наверное, зимой здесь очень холодно!

— Я уверяю вас, что спартанские условия готовят девочек к настоящей жизни вне стен приюта!

— Я. Сказала. Надо. Всё. Поменять.

Сказав это, я повернулась к Беатрисе и взглянула ей в глаза. В них царило смятение. Директриса явно не предполагала, что я пойду таким путём. Но и оставить всё как есть я не могу.

— Конечно, конечно, — пробормотала леди напротив. — Мы всё сделаем. Позвольте, я покажу вам классную комнату.

Я позволила. В любом случае, в дортуарах нужно делать ремонт. Посмотрим на классы. А потом на столовую. То, что дети — сироты, не должно влиять на их качество жизни. Я сама сирота, сама жила в детском доме — аналоге приюта, но у меня была хорошая жизнь. У меня была отличная кровать, две полки в шкафу, трёхразовое питание и даже квартира на выходе из интерната.

А что будет у этих девочек?

Полагаю, что трижды ничего.

В классной комнате всё было обустроено хорошо. Несколько столов, за которыми могли уместиться по десять девочек, чёрные доски, измазанные мелом, сложенные в уголке пряжа для вязания и мотки ниток для вышивки. Тут мне понравилось. Зато в столовой…

Директриса Беатриса пригласила меня в это помещение с улыбочкой. Я сразу поняла: что-то нечисто! А женщина разливалась соловьём:

— Мы уделяем особое внимание питанию наших воспитанниц! Они не приучены к деликатесам, что будет подспорьем в их будущей жизни, ибо девочки предназначены для работы гувернантками и служанками. Наши девочки неприхотливы в еде и воспитываются в почтении.

Ну да, ну да, в почтении они воспитываются, в смирении и в неприхотливости… Я уже видела неприхотливость, теперь хочу посмотреть на смирение. Если смогу смотреть…

В столовой уже собрались девочки. Навскидку младшей из них было лет десять, старшей — лет пятнадцать. Перед ними на столе были расставлены миски, и вторая толстуха, одетая в тёмное платье с белым передником поверх, как раз закончила разливать по ним суп. Она присела в книксене, повернувшись к нам, и укатила столик с огромной кастрюлей куда-то внутрь помещений.

Я думала, что смогу поесть вместе с девочками, но мне не позволили. После короткой молитвы, произнесённой стоя и со сложенными перед грудью ладонями, воспитанницам разрешили сесть и приступить к еде. Меня же радушно пригласили за учительский стол. Моей соседкой стала сама директриса Беатриса, а с другой стороны села молоденькая женщина скромного вида со сложной причёской из высоко начёсанных волос и живыми любопытными глазами. Именно она подала мне фарфоровую миску с супом, который налила из настоящей супницы, стоявшей в центре стола.

— Прошу вас, леди Маргарет, — сказала Беатриса. — Как видите, мы питаемся тем же, что и наши воспитанницы, за маленьким исключением.

И она подвинула ближе ко мне кубок с тёмной, чуть прикрытой бежевой пенкой жидкостью. Я надеялась, что это какао, но жестоко ошиблась. Пригубив, поняла: пиво! Крепкое и сладкое… Великолепно! Училки и директриса бухают в обед!

— Отведайте супа, — вежливо пела директриса мне в ухо. — Он приготовлен из курицы со сливками и тёртым миндалём. Девочки очень любят такой суп! Наша кухарка готовит его каждую неделю!

— Девочки?

Я попробовала ложку густого, протёртого в пюре супа и покивала. Действительно вкусно! Чуть-чуть недосолено, конечно, но это не беда. Вот где настоящая беда, так это в том, что директриса мне нагло врёт. Ибо жиденькая похлёбка, которая плещется в мисках воспитанниц, мало похожа на это пюре.

А что делать, когда кто-то врёт?

Вывести его на чистую воду.

Я мило улыбнулась директрисе и встала, отодвинув стул:

— Извините меня, миссис Вандерхоуп, но мне хотелось бы пообедать с девочками.

Беатриса издала странный звук, который я расценила, как икоту. Вскочив, женщина попыталась было меня удержать, и пришлось грозно взглянуть на неё. Ишь! Перечить она мне будет! Я не просто проверяющая, я благотворительница, и делать буду ровно то, что хочу, даже если директрису это не устраивает.

Воспитанницы уставились на меня со смесью удивления и страха, когда я подошла к ближайшему столу с миской в руках и сказала как можно более ласково:

— Предлагаю обмен тарелками! Кто хочет поменяться?

Глаза округлились, девочки переглянулись между собой, но моё предложение никого не заинтересовало. Кроме одной — маленькой и худенькой. Её тощие светлые косички должны были быть сложены, как у других, короной вокруг головы, но их не хватило, и девочке пришлось прикрепить их заколками на затылке. Девочка встала, освобождая место для меня, и, недолго думая, принесла ещё один стул, который стоял у двери. Я поставила перед находчивой воспитанницей свою миску и улыбнулась:

— Как тебя зовут?

— Алиса, мэм, — ответила девочка и взялась за ложку. Правильно, чего зря болтать, если суп стынет! Я тоже попробовала своё новое блюдо и чуть не поперхнулась.

Да, курица когда-то пробегала мимо кастрюли, где готовили эту воду, и даже, наверное, помочила в ней лапки. Но недолго. Тёртый миндаль, к сожалению, на свидание с супчиком не пришёл, и обошлись без него. Зато ложкой я выловила нечто желеобразное и дряблое. Попробовала не без брезгливости и поняла, что это разваренная репка…

Нет, с меня хватит!

Значит, сами лопают супчик с протёртой курочкой и миндалём, а девочкам дают прошлогоднюю репу на водичке? И вот этот кусочек хлеба — как в блокадном Ленинграде в самую голодную зиму! А где мясо? Где фрукты? Где молоко, наконец? Кусок сыра, масло? Как эти дети ещё живы при таком рационе?!

Отодвинув миску и чуть было не расплескав так называемый суп, я встала. Ножки стула взвизгнули. Все подняли на меня удивлённые и испуганные глаза. А я не смотрела на девочек — мне было перед ними стыдно. Как это называется? Испанский стыд, вот.

Я смотрела в непроницаемое лицо директрисы. И очень надеялась при этом, что за маской невозмутимости Беатриса дрожит от страха.

— Что ж, я очень довольна тем, как прошла инспекция приюта, — сказала всем и лично директрисе. — Теперь я хочу переговорить с вами наедине, миссис Вандерхоуп.

— С радостью, — ответила Беатриса, на миг скривив губы. Зашуршала юбками, пригласила жестом к двери. Я последовала за ней из столовой по коридору к дальней комнате — в стороне от дортуара и классной комнаты. Там оказался кабинет с примыкающей к нему спальней. Директриса пропустила нас с Лили вперёд и тоже вошла, закрыв за собой дверь.

Я осмотрелась. Жила миссис Вандерхоуп не бедно: отличная мебель, золочёные часы на каминной полке, картины на стенах, изображавшие какие-то библейские сцены. Не дожидаясь разрешения, я присела на диван, обитый дорогой на вид тканью, и мило улыбнулась:

— У вас здесь очень красиво, Беатриса. Мне очень хотелось бы, чтобы так же красиво и удобно было у девочек в дортуаре. А также — чтобы воспитанницы ели так же хорошо, как и вы.

— Поверьте, леди Маргарет, мы делаем всё, что в наших силах, но это не так просто, как вам кажется, — директриса принялась вдохновенно врать. — Цена продуктов, зарплата учительниц и обслуживающего персонала… Мы буквально с трудом находим деньги, чтобы купить мел и нитки… А учебники! Учебники стоят столько, что у меня глаза на лоб вылезают!

И смотрела на меня при этом такими честными глазами, что на секунду я даже усомнилась: может быть, зря ругаю эту добродетельную женщину? Может быть, она тут действительно жилы рвёт, чтобы поддерживать приют на плаву?

Но наваждение практически сразу спало — во рту у меня ещё был вкус противной репы. Нет, нет, верить Беатрисе нельзя. Более того, нужно взять у неё бухгалтерские книги и хорошенько их проверить. Для этого мне потребуется время. А ещё лучше — специально обученный человек.

Да где ж его взять?

Ладно, пока ограничусь последним месяцем. Он не должен слишком отличаться от предыдущих. И сделаю список того, что необходимо исправить в приюте.

— Миссис Вандерхоуп, прошу вас дать мне бумагу и перо.

— Зачем, леди Маргарет?

— Набросаю вам список исправлений, которыми вы должны будете заняться в ближайшее время. Через неделю я навещу приют и посмотрю, как вы исполняете мои требования.

Я снова мило улыбнулась, пока директриса с кислой миной принесла мне на маленький столик перед диваном лист бумаги и перьевую ручку. Сказала мне:

— Разумеется, мы постараемся изыскать средства, чтобы удовлетворить все ваши требования, но неделя, леди Маргарет! Это слишком малый срок!

— Глупости, — отрезала я, выводя цифру 1 вверху листа. — Если начнёте сегодня, за неделю как раз управитесь.

«1. Отделить кровати ширмами — по четыре или по шесть, чтобы уменьшить потерю тепла».

— Леди Маргарет, ширмы стоят недёшево!

— Натяните шнуры и повесьте занавески, это одно и то же.

«2. Учительницы и директриса должны есть те же блюда, что и воспитанницы».

— Но… Но это нарушение всех традиций! — возмутилась Беатриса. — Никогда преподавательский состав не питался из одного котла с детьми!

— С сегодняшнего дня это станет вашей новой традицией.

«3. Снабдить каждую воспитанницу как минимум двумя комплектами новой одежды из добротного материала и…»

Я задумалась. Сколько раз в неделю тут стирают? Сколько раз в неделю девочки принимают душ? Сколько комплектов белья им необходимо? Ну, неважно, пусть будет три. Потом подкорректируем.

«…тремя комплектами нижнего белья».

Вопреки моим ожиданиям Беатриса молчала. Больше не возмущалась. Или подсчитывала свои личные убытки? А может продумывала меню на вечер?

«4. Купить новые хорошие матрасы и настоящие подушки с одеялами».

Подумала и дописала снизу:

«А также по комплекту нового постельного белья, но это не срочно».

Пожалела бедную директрису…

— Пока всё, — сказала и протянула ей бумагу. — Через неделю я осмотрю приют более тщательно и, возможно, кое-что добавлю.

— Леди Маргарет, при всём моём уважении к вам… — начала было Беатриса, прочитав мои последние пункты, но я перебила её — невежливо и сердито:

— Не спорьте. Это самое необходимое, и я настаиваю, чтобы вы выполнили все требования как можно скорее.

— Но у приюта нет денег!

— Продайте парочку картин, — я кивнула на стену. — И найдёте деньги.

Она уставилась на меня так, будто я предложила ей продать почку. Или собственного ребёнка! Бедняжка! Наворовала у сирот, жалко отдавать… Ну да ладно, я не жадная, к тому же деньги, что лежат в банке, фактически не мои. Поэтому мне не жалко.

— Лили, нам пора в банк. Потом вы отнесёте в приют двести фунтов — надеюсь, этого будет достаточно. И каждый месяц я буду жертвовать на нужды девочек такую же сумму.

Беатриса чуть было рот не раскрыла от удивления. А потом её глазки расширились, и я явственно увидела и услышала дзынькнувшие в них знаки долларов, как у дядюшки Скруджа. И тем слаще оказалось разочаровать директрису следующей фразой:

— Отчёт будете держать лично за каждый потраченный… как его там… пенни! А пока я хочу взять у вас книгу расходов и покупок, чтобы проверить, на что вы тратили полученные в прошлом месяце средства.

Когда мы вышли из здания приюта за ворота, девочки шушукались у нас за спиной. Я кожей чувствовала их любопытство и искренний интерес, особенно к тому, что произойдёт после моего визита. Я очень сильно надеялась, что только хорошие вещи вроде смены белья и рациона.

Всё равно ведь проверю.

Лили помогла мне подняться в экипаж и велела кучеру:

— В банк.

Потом склонилась ближе ко мне и сказала тихо:

— Миледи, я не хочу осуждать и даже обсуждать ваши решения, но мне кажется, что вам всё же не стоило ссориться с миссис Вандерхоуп. У неё есть связи в палате лордов…

— А у меня разве нет? — спросила я как можно более высокомерно. Лили задумалась и ответила:

— Конечно, есть. Но граф Берти почил, теперь титул перейдёт к младшему графу, а он ещё слишком молод, чтобы заседать в палате лордов… Связи могут ослабнуть, понимаете, миледи?

Я понимала.

Ещё я понимала, что, даже если очень хочется, не могу спросить у Лили об этом младшем графе Берти. Тут уж не отвертишься, что я слишком впечатлена потерей супруга. Но пошарить в семейных бумагах надо… Вот вернусь в поместье и займусь этим.

А пока надо пережить визит в банк.

Кто его знает, как тут снимают деньги со счёта…

Здание банка в окружении одно— и двухэтажных домиков и лавок поражало тремя этажами. Почти как Уирчистер-холл. Впрочем, я только вздохнула, вспомнив красивые небоскрёбы родного города, сделанные из стекла и бетона. Этот дом выглядел скромным и надёжным. Когда мы сошли с экипажа, подметая подолами платьев грязную мостовую и цепляя солому обувью, швейцар в поношенной ливрее с поклоном открыл передо мной дверь. Лили подсказала:

— Налево, миледи.

Чинные горожане — господа во фраках и в цилиндрах с тросточками и дамы в платьях с турнюрами и в шляпках на высоких причёсках — сидели у столов, где банковские служащие принимали и выдавали какие-то бумаги. В основном, конечно, бумаги. Я шёпотом спросила у Лили:

— Что это?

— Векселя. Ценные бумаги. Расписки.

— А живые деньги тут дают?

— Разумеется, но всем проще платить по распискам и векселям.

— Вы понимаете что-нибудь в этом, Лили?

— Очень смутно. Но ведь вы уже расплачивались расписками у модистки и в лавках!

— Да? Не помню… Лили, мне нужны деньги, настоящие!

— Хорошо, миледи, пройдёмте вон к тому столику!

Мы прошли.

Служащий — хилый молодой человек с тонкими усиками и прилизанной брильянтином прической на пробор — встретил нас с воодушевлением. Вскочил, поклонился, поприветствовал, потом сел, дождавшись, когда мы с Лили устроимся на стульях, и сказал:

— Леди Берти, мисс Брайтон, что я могу сделать для вашего удовольствия?

Ага, значит, он знает, кто я.

Приосанившись, ответила всё тем же высокомерным тоном, который, как я заметила, очень сильно действовал на людей:

— Я желаю снять со счёта пятьсот фунтов.

Он онемел на несколько секунд, потом отмер и пробормотал:

— Но это очень большая сумма, миледи! Необходимо некоторое время, чтобы собрать её.

— Мне она нужна сейчас, — твёрдо заявила я. — Так что чем раньше начнёте собирать, тем раньше закончите.

— Превосходно, — восхитился он неизвестно чему и вскочил: — С вашего позволения, я отдам распоряжение собрать эту сумму немедленно!

Эх, наверное, надо было попросить меньше… Но я всегда предпочитала носить с собой наличные на всякий случай. Карточки и виртуальные счета — это удобно, спора нет, но с купюрами как-то спокойнее. Вот и тут, в этом мире, лучше иметь при себе несколько банкнот…

Ждать пришлось не меньше получаса. Я даже испугалась, что служащий заподозрил что-нибудь и дал знать полиции, которая прискачет на вороной тройке и схватит меня. Но всё оказалось в порядке. Хлыщ с усиками притащил целую стопку денег. То есть, не денег, нет.

Бумажек!

Я настолько привыкла к портретам знаменитых людей и к красиво отпечатанным на хрустящей бумаге пейзажам, к водяным знакам, к сложной защите банкнот, что никак не могла понять — настоящие эти бумажонки или нет. Конечно, они выдавались в настоящем банке, настоящим банковским служащим, а глаза Лили сразу расширились и округлились при виде напечатанных готическими буквами слов «Десять фунтов», «Пятьдесят фунтов» и «Сто фунтов». Без сомнений — реальные деньги!

Я покачала головой и спросила у Лили:

— Как я это понесу? В руках?

Она выразительно взглянула на хлыща. Тот живо сделал знак в глубину зала, и нам тут же принесли новенький кожаный портфельчик — простенький, но сделанный со вкусом. У него был крохотный замочек в виде язычка, коричневая кожа отлично сочеталась с тёмно-бордовой нитью прошивки, а в уголке стояли инициалы банка «У.Б.» — Уирчистерский Банк.

Служащий отсчитал пятьсот фунтов и аккуратно сложил их в портфельчик, который подал мне вместе с бумагой и пером:

— Прошу вас, леди Маргарет, поставьте свою подпись под распиской.

Подняв брови, я расписалась витиеватым росчерком, который помнила рука, и прижала портфель к груди.

— Благодарю вас за то, что вы выбрали Уирчистерский банк, леди Берти, — хлыщ встал и согнулся в поклоне.

Я кивнула. Мне стало неловко. Ведь это не я, а она. Графиня. А я вообще тут ни при чём… Однако девочки в приюте ждут помощи, а Лизбет ждёт обещанные деньги для лечения матери.

Когда мы вышли к экипажу, ожидавшему в сторонке под тенью цветущих лип, Лили осторожно спросила:

— Зачем вам столько денег, миледи? Двести фунтов для приюта… Это очень много, но я не оспариваю ваше право помогать сиротам! Однако остальные триста фунтов…

— Не голоси! — шикнула я, оглядываясь. — Нас ограбят, если ты будешь кричать посреди улицы, что у меня с собой полно денег!

— Простите, миледи, — испуганно ахнула девушка. — Я не подумала.

— Сейчас мы отвезём двести фунтов в приют, а потом… Потом поедем покупать что-нибудь! Мне хочется праздника. Хоть немножечко…

— Вам нужно новое платье? Конечно, ведь скоро похороны господина графа… Траурный муар и чёрные кружева вам будут очень к лицу, миледи.

Я закатила глаза, усаживаясь в экипаж. Траур… Кто придумал траурные наряды? Это кошмар! Строго, скучно, ужасно. В таком незабываемом приключении, хоть и омрачённом кражей драгоценностей и обвинением моего нового тела в убийстве, даже не судьба поносить красивые платья этой странной и завораживающей эпохи!

Коляска тронулась.

Я ухватилась рукой за поручень, другой прижав портфельчик к груди, как вдруг что-то привлекло моё внимание. Что-то очень знакомое и в то же время неприятно чужое. Обернулась.

С ума сойти! Да это же…