Глава 12

На обратном пути город выглядел менее чужим, чем утром. Я уже различал улицу, ведущую к дому Лапшина, поворот к торговым рядам и несколько примет возле собственного квартала. Пыль по-прежнему поднималась за каждым экипажем, но теперь не требовала отдельного возмущения. Она входила в устройство города вместе с мостовыми, вывесками и людьми, успевавшими узнать о приезде наследника прежде, чем наследник находил дорогу домой.

К типографии я вернулся около полудня. Рабочая дверь стояла открытой, из наборной доносилось негромкое позвякивание литер. Егор первым увидел меня в парадном мундире и замер с тряпкой в руке. Рогов на мгновение оторвался от пресса, Климов поднял голову от кассы.

— Вернулись, Алексей Николаевич, — сказал он.

— Как видите.

На этом обсуждение моего первого общественного выхода закончилось. Яков Осипович указал Егору на оставленную кассу, Рогов снова склонился к станку, и мастерская вернулась к делам. Через несколько минут я снял мундир, переоделся в повседневный сюртук и уже ничем не отличался от хозяина, который лишь ненадолго выходил из дома по необходимости.

Заказов не появилось. Климов продолжал перебирать шрифты и откладывал изношенные литеры. Рогов закончил чистить одну часть пресса и обнаружил следующую, нуждавшуюся в его внимании. Егор разбирал старый набор, время от времени показывая Якову Осиповичу знак, в котором сомневался. Работали они без той торжественности, с какой накануне были снова наняты, и именно поэтому мастерская впервые казалась действующей.

Я попросил Климова принести книгу прежних заказов и образцы работ Михаила Андреевича. Он поставил передо мной две папки и толстую книгу, потом остался рядом, ожидая вопросов. На пожелтевших листах нашлись приглашения, визитные карточки, объявления о продаже, программы, счета, бланки и небольшие торговые перечни. Большая часть была набрана плотно и ровно. Каждый лист сообщал всё необходимое и ничем не пытался задержать взгляд после прочтения.

— Кто из этих людей платил вовремя? — спросил я.

Климов перевернул образец и назвал несколько фамилий, указывая на пометки Михаила Андреевича. Других заказчиков он разделил на тех, кто торговался до начала работы, и тех, кто вспоминал о цене после её окончания. Отдельную группу составляли люди, приносившие текст вечером и требовавшие готовый тираж к утру.

— Эти платили больше за срочность? — спросил я.

— Нет. Они объясняли, почему срок важен.

— Объяснение, полагаю, занимало дольше самого заказа.

Климов посмотрел на меня.

— Иногда.

Я записал возле соответствующих фамилий короткие пометки. Пока рассылать объявления об открытии типографии не стоило: мастерская ещё приводилась в порядок, а первый недовольный клиент запоминался лучше нескольких довольных. Но прежняя книга показывала, к кому можно будет обратиться в понедельник и с кем разговор следовало начинать не с цены, а со срока и предоплаты.

Егор принёс ещё одну стопку образцов и положил её передо мной.

— Здесь карточки, Алексей Николаевич. Яков Осипович велел по размеру разложить.

— Разложили?

— По размеру — да.

— А по качеству?

Егор посмотрел на Климова.

— Это уже не ко мне.

Он остался возле стола, явно желая услышать продолжение, но Климов позвал его к кассам. Егор ушёл, успев ещё раз взглянуть на американский каталог, лежавший на соседнем столе. Для него книга всё ещё представляла будущее. Для меня она постепенно становилась инструментом, с которым требовалось обращаться осторожнее, чем с томагавком.

Рабочий день продолжался без происшествий. Климов показал окончательный перечень литер, которые желательно было приобрести позднее. Рогов назвал несколько необходимых покупок и согласился, что часть ремонта можно отложить до первого заказа. Я ничего не советовал им в устройстве пресса и набора. Моё дело начиналось там, где в дверь входил человек с неясным желанием и деньгами, которые ещё предстояло убедить его потратить.

К вечеру образцы прежних работ лежали в конторе аккуратными стопками. Я отделил самые чистые и понятные, остальные вернул Климову. Они пригодились не для показа, а для сравнения: заказчику легче было объяснить новое оформление, если он видел привычный вариант рядом.

Работники ушли в обычное время. Климов запер шкафы и оставил мне книгу заказов. Рогов велел Егору не касаться утром одной из деталей пресса прежде его прихода. Егор выслушал, повторил распоряжение своими словами и получил новое объяснение, потому что первое повторил неверно.

Когда рабочая дверь закрылась, я вернулся в кабинет. На столе лежал лист, начатый ещё до молебна. В верхней части я написал имя Анфисы Парамоновны, а ниже оставил свободное место. Теперь до встречи оставалось меньше суток, и свободное место требовало содержания.

Первым появился вопрос о желаемом муже. Формулировка была правильной и совершенно непригодной для первого знакомства. Она предполагала, что молодая женщина немедленно предъявит перечень качеств и позволит мне сравнить его с князем, которого я видел через соборную площадь.

Я переписал вопрос осторожнее: какую жизнь Анфиса Парамоновна считает для себя хорошей? Затем добавил место жительства, достаток, положение в обществе, возраст мужа, его занятия, отношение к книгам, возможность вести собственные дела и допустимые уступки. Через несколько минут передо мной лежал опросный лист, с которым можно было проводить собеседование на должность супруги.

Я перечитал его с начала. В прежней жизни подобный документ назывался бы подготовкой к глубинному интервью. Он помогал не забыть важное, обнаружить истинную потребность и отделить чужое желание от навязанного ожидания. На листе всё выглядело разумно. За чайным столом могло выглядеть так, будто Хлудов пригласил в дом не молодого дворянина, а комиссию из одного человека.

Я перечеркнул вопрос о достатке. Затем о положении. Возраст мужа тоже исчез. Если Анфисе всё это было важно, она сама найдёт способ сказать. Если неважно, мои вопросы лишь подскажут ей, какие ответы считаются правильными.

Оставалось понять три вещи: какой жизни она хочет, чего боится в браке и сможет ли свободно отказаться от знакомства, которое ей предложат. Я записал их не вопросами, а задачами для себя. Задача отличалась от анкеты тем, что не требовала произносить написанное вслух.

Имя Иллариона Петровича я поставил внизу листа и сразу обвёл. Получилось так, будто решение уже найдено, а Анфисе оставалось подтвердить правильность выбора. Я зачеркнул имя. Человек, которого я видел издали несколько минут, пока не заслуживал места в чужом будущем только потому, что Хлудов считал его лучшим.

Я отложил перо и посмотрел на часы. До завтрашнего чая оставалось достаточно времени, чтобы испортить подготовку ещё несколькими разумными идеями.

Тут я вспомнил, что к дочери купца предстоит идти с пустыми руками. Это не было официальным сватовством. Напротив, мне следовало всем видом показывать, что женихом я не являюсь и готового жениха с собой не привёл. Но прийти в дом впервые, сесть за хозяйский чай, расспрашивать молодую женщину о будущем и ничего не принести казалось неправильным. Даже Хлудов мог решить, что американские привычки освободили меня не только от русских порядков, но и от простой благодарности за приглашение.

Цветы выглядели слишком двусмысленно. Сладости в доме богатого купца едва ли производили бы впечатление, а выбирать книгу человеку, о вкусах которого я ничего не знал, было опаснее, чем выбирать мужа. Оставалась Америка.

Я вернулся в спальню и поднял крышку дорожного сундука. После вчерашнего разбора вещи лежали хуже, чем при Алексее, но лучше, чем сразу после поисков томагавка. Зелёные очки, компас и листок с черепом находились на своих местах. Мокасины лежали возле стенки сундука, сложенные подошвами друг к другу. Я вынул их и перенёс к свету.

Мягкая кожа потемнела на сгибах. Бисерная вышивка сохранилась лучше: мелкие цветные бусины образовывали узор, который я не умел ни прочитать, ни отнести к определённому народу. Один мокасин был немного примят у носка, на другом возле края виднелась потёртость. Вещь явно прожила жизнь до того, как оказалась в русском дорожном сундуке.

Мне они были малы. Даже если бы подошли, выйти в них на городскую улицу я не решился бы без крайней необходимости. Для Алексея они могли значить что угодно: подарок, покупку, память о человеке или удачный обмен. Спрашивать было некого, дневники пока молчали, а хранить каждую вещь только из страха нарушить неизвестный смысл означало превратить дом в склад чужой биографии.

Мокасины годились для подарка. Не как обувь — размер Анфисы я, разумеется, не знал. Они годились как редкая американская вещь, которую можно рассматривать, держать в руках и показывать гостям. У богатого купца наверняка имелись предметы дороже. Зато второй такой пары в городе могло не оказаться.

Я положил мокасины на стол рядом с перечёркнутым листом. Без объяснения они оставались двумя маленькими кожаными башмаками с бисером. С объяснением превращались в вещь, пересёкшую океан, побывавшую в чужой стране и сохранившую следы чьих-то рук.

Иногда история предмета стоила больше самого предмета. Я зарабатывал на этом почти всю прежнюю жизнь, хотя предметом часто служила мысль, которую человек и без меня носил в собственной голове. Правильная история давала ей форму, значение и причину действовать.

С мокасинами трудность состояла лишь в том, что настоящей истории я не знал. Можно было сказать, что их подарили Алексею в индейском поселении. Возможно, так и было. Можно было рассказать о долгой дороге, зимнем привале и семье охотника, которая приняла русского путешественника. Это звучало убедительно и не имело ни одного подтверждения. Версия с дочерью вождя получалась особенно удачной и потому сразу отправилась вслед за перечёркнутыми вопросами.

Я не собирался придумывать подвиг, в котором сам якобы участвовал. Ложь требовала подробностей, подробности — памяти, а памяти Алексея у меня не было. Но подходящую историю для дарственных мокасин я всё равно придумаю. Не обязательно сообщать, где именно их получили, и кто их сшил. Можно рассказать о том, как в Америке вещь переходит от человека к человеку и несёт с собой больше истории, чем её последний владелец способен объяснить.

Это было почти правдой. Я осторожно очистил подошвы сухой тканью, не трогая бисер, и нашёл чистый кусок полотна. Мокасины легли в него рядом, носками в одну сторону. Узел я завязывать не стал: подарок следовало сначала показать, а не заставлять Анфису бороться с упаковкой при всём семействе.

Потом вернулся к листу. Три задачи остались без изменений. Понять, какой жизни она хочет. Понять, чего боится. Убедиться, что она сможет отказаться.

Рядом лежал подарок, история которого ещё не была готова. Это даже успокаивало. Завтрашний разговор тоже не требовал готового завершения. Мне нужно было принести редкую вещь, задать несколько обычных вопросов и достаточно долго молчать, чтобы Анфиса Парамоновна смогла ответить не Хлудову и не предполагаемому князю, а самой себе.

Я сложил перечёркнутый лист пополам. Мокасины оставил на краю стола, завёрнутыми в полотно. До утра они могли побыть просто двумя маленькими башмаками. Их историей я займусь завтра.

Утром мокасины лежали на том же месте, где я их оставил, и выглядели значительно скромнее моих вчерашних намерений. При дневном свете потёртости стали заметнее, кожа оказалась не тёмной, а местами просто запачканной, а бисерный узор потерял часть таинственности. Вещь не сделалась хуже. Она лишь перестала помогать воображению.

Я развернул полотно и ещё раз осмотрел подарок. Сочинять историю о дочери вождя по-прежнему не собирался. Для неё потребовались бы имя племени, место встречи, причина подарка и несколько подробностей, которые губернское общество охотно разнесло бы по городу раньше, чем я успел бы их запомнить. Кроме того, вручать молодой женщине обувь, полученную от другой молодой женщины при обстоятельствах, достойных Купера, представлялось плохим началом разговора о свободе выбора.

Можно было обойтись правдой. Мокасины привёз Алексей. Они пересекли с ним океан. Я не знал, кто их изготовил и при каких обстоятельствах они попали к русскому путешественнику, зато мог честно сказать, что такая вещь в Америке служит дольше одного владельца и сохраняет следы дороги. В истории оставалось достаточно неизвестного, чтобы она звучала интересно, и достаточно правды, чтобы мне не пришлось поддерживать её последующими выдумками.

Я снова завернул мокасины, на этот раз плотнее, и положил свёрток на край письменного стола. Перечёркнутый список вопросов лежал рядом. За ночь чернила высохли, линии стали окончательными, но сама бумага всё ещё производила впечатление документа, который следовало предъявить Анфисе Парамоновне для подписи. До визита оставалось почти весь день. Этого времени хватало, чтобы передумать, придумать новый план и испортить оба.

Из мастерской донёсся поворот ключа. Следом открылась рабочая дверь, послышались шаги Климова и голос Егора (он сразу начал объяснять что-то слишком подробно). Рогов ответил. Через минуту в наборной задвигались кассы. Я оставил мокасины в кабинете и вышел к работникам.

Субботний день ничем не отличался от вчерашнего, кроме того, что люди уже входили без ожидания нового решения. Климов снял сюртук, повесил его на прежний крючок и открыл производственную книгу. Рогов прошёл к прессу. Егор принёс щётку и начал подметать возле верстаток, стараясь не поднимать пыль на разобранные литеры.

Заказов не было. Климов сообщил это прежде, чем я спросил.

— Никто не приходил, Алексей Николаевич.

Яков Осипович посмотрел на меня и перевёл палец на строку в книге.

— Сегодня нужно решить покупки.

На столе лежал список, составленный Роговым. Краска, масло и мелочи для пресса оставались необходимыми. Рядом Климов записал несколько литер, которых не хватало в кассах, и бумагу двух размеров. Если купить всё сразу, мастерская выглядела бы подготовленной значительно лучше. Денег у неё стало бы значительно меньше.

Я прочитал список ещё раз, провёл черту под необходимыми покупками.

— Сегодня берём краску, масло и то, без чего Степан Лукич не согласится печатать пробу. Остальное после заказа.

— Если придёт работа с крупным заголовком, — сказал Климов, — придётся покупать литеры.

— Тогда стоимость литер войдёт в цену работы.

— Заказчик может отказаться.

— Может. Но я предпочитаю потерять заказ, который требует от нас купить ему имущество за свой счёт.

Рогов подошёл к столу, вытер пальцы тряпкой и посмотрел на перечень.

— Вот это тоже нужно сейчас.

Он указал на небольшую покупку, названия которой я всё ещё не запомнил.

— Без неё пресс остановится?

— Нет.

— Оттиск будет хуже?

— Не сразу.

— Значит, после предоплаты.

Рогов не стал спорить. Он провёл ногтем по строке и отошёл обратно к станку. Климов записал решение в книге. Разговор о расходах занял меньше времени, чем вчера, потому что каждый уже знал свою часть: мастер называл необходимость, я решал, когда за неё платить.

— Егор Никитич, — позвал я.

Из наборной показался ученик со щёткой.

— Я здесь.

— Контору сегодня приведите в порядок.

— Там чисто.

— Там можно пройти от двери к столу, не упав. Это не одно и то же.

Егор посмотрел в сторону конторы.

— Что именно сделать?

— Уберите со стола всё, что не должен видеть посетитель. Старые образцы разложите по видам: объявления отдельно, карточки отдельно, приглашения отдельно. Лучшие положите сверху. Плохие не выбрасывайте — уберите в нижнюю папку.

— Как понять, какие лучшие?

— Те, на которых нет пятен, кривых краёв и исправлений рукой заказчика.

— А если пятно маленькое?

— Тогда оно останется маленьким в нижней папке.

Егор кивнул и пошёл за образцами.

— Один не разложит правильно, — сказал Климов.

— Проверите, когда закончите с кассами.

— Тогда проще сразу разложить мне.

— Проще. Но после этого Егор по-прежнему не будет знать, как раскладывать.

Климов ничего не ответил. Через несколько минут он всё же подошёл к конторе, коротко объяснил ученику разницу между несколькими видами работ и вернулся к набору. Помощь заняла меньше времени, чем спор о её необходимости.

Я просмотрел книгу расходов и отметил покупки, которые разрешил. Потом пересчитал ближайшую выплату жалованья. Сегодня была суббота, и обещание пришлось исполнять впервые.

Монеты я приготовил заранее. Индивидуальные суммы сверил с записями Михаила Андреевича и показал Климову до расчёта. Он проверил их, назвал одно прежнее удержание, которое после смерти хозяина не имело смысла продолжать, и дождался, пока я исправлю запись. Рогов пересчитал полученное дважды. Егор пересчитал трижды, потому что во второй раз сбился.

Ни один из них не поблагодарил меня так, как благодарят за подарок. Жалованье не было подарком. Они приняли его как подтверждение того, что вчерашнее решение существовало не только в речи.

После расчёта Рогов убрал деньги во внутренний карман жилета и вернулся к прессу. Климов положил свои в бумажник, записал выдачу и продолжил работу. Егор ещё некоторое время держал монеты в ладони.

— Уберите, — сказал Климов. — Потеряете.

Егор послушался.

Я не произносил второй речи о будущем. Первая уже получила единственное доказательство, которое интересовало работников в эту субботу.

До обеда я просматривал старые заказы и составлял короткий перечень людей, к которым стоило обратиться с понедельника. Фамилии ничего мне не говорили, поэтому рядом появлялись пометки Климова: платит вовремя, требует срочно, любит торговаться, исправляет текст после пробы, присылает приказчика, приходит сам. Этого было достаточно для первого разговора. Биографию клиента можно было узнать позднее; привычку не платить следовало знать заранее.

К полудню контора изменилась. Егор убрал лишние папки, вытер стол и разложил образцы так, что приглашение на чужой обед больше не лежало между счётом и объявлением о пропавшей собаке. Я переставил несколько листов, Климов переставил два обратно и объяснил почему. В итоге порядок получился не вполне моим и потому, вероятно, пригодным для настоящей работы.

После еды день пошёл быстрее. Рогов закончил с одной частью пресса и приступил к другой. Климов разбирал кассу. Егор то помогал ему, то возвращался в контору и проверял, не изменилось ли расположение образцов без его участия. Я больше не вмешивался. В половине четвёртого Климов сам пришёл с книгой.

— К которому часу вернётесь? — спросил он.

— Не знаю.

— Мастерская до семи.

— Закрывайте по обычному времени. Меня не ждите.

— Если кто-нибудь придёт с заказом?

— Узнайте имя, адрес, что требуется напечатать и к какому дню. Текст примите только на просмотр. Цену и срок не обещайте.

— Срок я могу оценить.

— Можете. Но заказчику назову после того, как пойму, что он на самом деле собирается получить.

Климов положил ладонь на книгу.

— Он скажет, что хочет получить печать.

— Тогда задайте ему один вопрос: что должно случиться после того, как люди прочтут напечатанное.

Яков Осипович посмотрел на меня с прежним недоверием.

— И записать ответ?

— Дословно.

— Если скажет, что ничего не должно случиться?

— Берите предоплату особенно осторожно.

Климов вздохнул, но спорить не стал.

— На время моего отсутствия вы старший, — сказал я. — Покупки только по утверждённому списку. Егор из дома никуда не бежит без вашего поручения. Пресс без Степана Лукича никто не трогает.

Я оставил книгу ему и пошёл переодеваться. Парадный мундир после вчерашней дороги снова висел возле окна. Пыль с него большей частью осыпалась, но повторять ночную чистку мне не хотелось. Для семейного чая он и без того был слишком торжественным. Я собирался познакомиться с дочерью Хлудова, а не объявить о собственном сватовстве перед всем купеческим семейством.

Из оставшейся одежды я выбрал лучший обычный сюртук. Ткань сохранилась прилично, воротник не давил, пуговицы держались. После мундирного воротника возможность свободно повернуть голову казалась отдельным достоинством неофициального визита.

Прасковья Ивановна появилась в спальне, когда я застёгивал жилет. В руке она держала щётку.

— Этот надеваете?

— Этот.

Она осмотрела сюртук, провела пальцами по плечу и сняла нитку.

— Рукав испачкан.

— Сильно?

— Видно.

Я протянул ей руку. Прасковья Ивановна несколько раз прошлась щёткой по сукну, затем велела повернуться.

— Галстук переделайте.

— Что с ним?

— Криво.

— Вчера был прямее?

— Вчера был хуже.

Это можно было считать успехом.

Я развязал галстук и начал снова. Прасковья Ивановна следила не за модой, а за тем, чтобы узел находился посередине и не распался по дороге.

— К Парамону Ильичу на чай? — спросила она.

— Да.

— Долго будете?

— Не знаю.

— Ужин оставлю.

Она больше ничего не спросила. Ни о дочери Хлудова, ни о цели визита, ни о том, почему молодой хозяин второй раз за два дня выбирает приличную одежду. Прасковья Ивановна обладала редкой способностью не превращать известный ей факт в право на разговор. Я надел сюртук. Она поправила сзади воротник, проверила одну пуговицу и отошла.

— Годится.

— Для человека из американской прерии?

— Для чая.

Оставшись один, я перенёс свёрток с мокасинами в гостиную и положил на стул. Полотно выглядело слишком хозяйственно. Я нашёл чистую бумагу, но заворачивать в неё весь подарок не стал: мягкая кожа могла помяться, а бисер цеплялся за края. В итоге оставил внутренний слой полотна и обернул его бумагой снаружи. Перевязал тонкой бечёвкой, которую Егор использовал для папок.

Подарок выглядел достаточно прилично, чтобы его приняли, и достаточно просто, чтобы не принять за драгоценность. Именно это мне требовалось. Я не хотел покупать расположение Анфисы Парамоновны и не мог позволить себе дорогой подарок, даже если бы захотел. Редкость мокасин работала лучше цены.

Я взял свёрток и уже направился в переднюю, когда заметил на письменном столе сложенный вчера лист. Перечёркнутые вопросы проступали сквозь бумагу. Внизу, под несколькими линиями, ещё можно было разобрать имя Иллариона Петровича. Если взять лист с собой, он окажется в кармане во время разговора. Я мог не доставать его, но само присутствие списка незаметно превращало Анфису в собеседницу, от которой требовались ответы по заранее составленной форме.

Я сложил лист и открыл ящик стола. В этот ящик можно было положить обычную бумагу. Грабителю она не сообщила бы ничего, кроме того, что хозяин типографии плохо готовится к семейным чаепитиям. Лист лёг под книгу расходов. Имя Иллариона Петровича осталось вместе с ним.

В передней часы показывали около половины пятого. Из мастерской доносился голос Климова и короткий ответ Рогова. Егор что-то уронил, потом торопливо сообщил, что ничего не разбил. Я заглянул к ним в последний раз.

— Ушёл.

Климов поднял голову.

— Помним.

— Если город решит заговорить о типографии сегодня, запишите имена.

— Сегодня суббота.

— Город не обязан знать наш распорядок.

— Мастерская обязана.

— Поэтому вы остаётесь за старшего.

Климов кивнул и вернулся к кассе. Рогов даже не обернулся. Егор пожелал мне доброго пути и тут же получил указание смотреть на литеры, а не вслед хозяину. Я вышел через переднюю, запер жилую дверь и нанял извозчика возле перекрёстка. Свёрток с мокасинами положил рядом, придерживая ладонью на поворотах.

Извозчик остановился у дома Хлудовых за несколько минут до пяти часов. Я взял свёрток с мокасинами, расплатился с извозчиком и поднялся на крыльцо. Дом стоял на широкой улице, фасадом к дороге, и с первого взгляда сообщал о хозяине всё, что Парамон Ильич предпочитал сообщать словами: построен основательно, содержится исправно, оплачен вовремя. Ступени под ногами целые, дверь входила в раму плотно, а медное кольцо на ней блестело так, словно его протирали после каждого посетителя. На фоне доставшегося мне от дяди дома, где один замок требовал для открытия удара плечом, а другой приходилось отпирать при особом расположении духа, эти обстоятельства казались почти вызывающими.

Дверь открыл пожилой слуга в тёмном кафтане. Он принял мою шляпу, назвал меня по имени и повёл через переднюю, оставив створки внутренних дверей открытыми. Свёрток я держал сам. Слуга один раз посмотрел на него, оценил размеры и дальнейшего любопытства не проявил. Вероятно, дом Хлудовых видел достаточно гостей с подарками, чтобы пара небольших башмаков, завёрнутых в бумагу, не заслуживала отдельного следствия.

Парамон Ильич встретил меня у входа в гостиную. В своём доме он выглядел иначе, чем в моём кабинете: кожаная папка исчезла, на плечах лежал домашний сюртук из хорошего сукна, а тяжёлые руки занимались только цепочкой часов. Впрочем, отсутствие долговых бумаг не превращало его в другого человека. Он поклонился: ровно настолько, насколько посчитал достаточным для состоятельного купца в отношении молодого дворянина; и сразу посмотрел на часы.

— Алексей Николаевич. К назначенному часу.

— Я опасался, что русская дорога вмешается в наши условия.

— От вашего дома сюда близко.

— Поэтому вмешаться она успела лишь пылью.

Хлудов оглядел мои сапоги и нижний край сюртука. Прасковья Ивановна привела их в порядок перед выходом, но несколько улиц уже вернули одежде городской вид.

— Прошу, — сказал он.