Глава 14

В гостиной Хлудов терпел обходные формулировки ради приличий. На крыльце вернулся к обычному способу разговора: вопрос должен был получить ответ, сумма — итог, знакомство — продолжение.

— Понравилась, — сказал я.

Парамон Ильич кивнул, словно услышал подтверждение записи, сделанной заранее.

— Я видел.

— Тогда зачем спрашивали?

— Хотел, чтобы вы сами сказали.

— Для заёмного письма?

— Для ясности.

— Парамон Ильич, ясность в вашем понимании всегда подозрительно быстро приобретает денежное выражение.

— Деньги здесь ни при чём.

— Первый раз вы сказали это перед тем, как предложить включить долг в приданое.

Он положил руки за спину. На лице его не появилось ни смущения, ни раздражения. Хлудов не считал прежнее предложение чем-то постыдным. В его представлении он давал двум людям возможность устроить жизнь и одновременно закрывал обязательство, которое иначе пришлось бы взыскивать через суд.

— Я вас не принуждаю, Алексей Николаевич. И прежде не принуждал.

— Вы только положили передо мной закладную на дом и следом рассказали о незамужней дочери.

— Я изложил положение.

— Последовательность получилась убедительная.

Хлудов пропустил замечание.

— С Анфисой вы говорили хорошо.

— Мы разговаривали.

— Она не со всяким так разговаривает.

Это уже было сведением, которое нельзя было проверить. Парамон Ильич мог говорить правду, мог выдавать отцовское желание за наблюдение или просто считать любой продолжительный разговор дочери с подходящим мужчиной редким событием. Во всех трёх случаях вывод у него получался одинаковый.

— Вы начинаете подводить итог после первого чая, — сказал я.

— Итог ещё не подвожу. Смотрю, что выходит.

— И что выходит?

— Вы друг другу не противны.

— Неожиданно высокая оценка семейного счастья.

— Для начала высокая.

Он говорил совершенно серьёзно. Парамон Ильич явно не собирался требовать от первого знакомства любви, восхищения или мгновенного согласия. Ему хватало того, что дочь не замкнулась, гость не сбежал, разговор продолжался дольше необходимого, а подарок остался в доме. Купец умел ценить небольшой, но измеримый результат.

— Вы по-прежнему считаете Иллариона Петровича лучшим мужем? — спросил я.

Хлудов немного помедлил.

— Лучшим — считаю.

— Но?

— Свадьбы с князем не будет.

Он произнёс это так, словно речь шла о товаре, который существовал в превосходном качестве, но не доставлялся в наш город.

— Князю уже сообщили? — спросил я.

— Нет.

— Анфисе?

— Нет.

— Тогда отказ пока существует только у вас.

— Я людей знаю.

— Иллариона Петровича тоже?

— Достаточно.

— Чтобы ответить за него?

— Чтобы не строить пустых надежд.

Я повернулся к улице. У калитки никого не было; извозчика предстояло искать на перекрёстке. Хлудов не торопился возвращаться в дом. Разговор, ради которого он вызвался меня проводить, только начинался.

— Вы сами назвали князя, — напомнил я.

— Вы спросили лучшего. Я назвал.

— Не вероятного.

— О вероятном вы не спрашивали.

— А теперь спрашиваю.

Парамон Ильич посмотрел на меня, и тяжёлая усмешка ненадолго изменила его лицо.

— Вероятный сегодня сидел за моим столом.

Намёк был достаточно прямым, чтобы не нуждаться в толковании. Хлудов не верил, что древний княжеский род примет купеческую дочь, зато молодой дворянин без близкой семьи, с заложенным домом и едва открытой типографией казался ему человеком более доступным для разумного соглашения. Я обладал происхождением, Анфиса — состоянием, Парамон Ильич — бумагой, способной соединить всё без лишних расходов.

— Вы опять возвращаетесь к первоначальному замыслу, — сказал я.

— Я от него не отказывался.

— Мы договорились искать другой путь.

— Ищите.

— Но одновременно предлагаете мне не искать слишком далеко.

— Я ничего не предлагаю. Михаил Андреевич хотел вас познакомить, — продолжил он. — Не князя с ней. Вас.

— Михаил Андреевич оставил после себя слишком много желаний без объяснений.

— Это желание было разумное.

— Потому что теперь вы видели нас в одной комнате?

— Потому что она вас слушала.

— Анфиса Парамоновна любит умные разговоры.

— Вот и разговаривайте.

— До свадьбы?

— До решения.

— Чьего?

Хлудов посмотрел на меня тяжело.

— Обоих.

Он произнёс ответ без колебаний, и всё же я понял: Парамон Ильич уже выбрал форму хорошей жизни для дочери и теперь старался лишь сделать так, чтобы она сама вошла в подготовленную дверь. Принуждением он это не считал. Человек оставался свободен выбрать разумное решение из тех, которые отец признал допустимыми.

— А если Анфиса Парамоновна решит, что я ей не подхожу? — спросил я.

— Тогда не подойдёте.

— И долг останется?

— Долг к её мнению отношения не имеет.

— Кроме случая, когда мнение окажется благоприятным.

— Тогда он войдёт в приданое. Я слова не меняю.

— Именно это меня и беспокоит.

— Что я держу слово?

— Что за каждым разговором с вашей дочерью на столе незримо лежит заёмное письмо.

Хлудов нахмурился.

— Она о нём не знает.

Он на несколько секунд замолчал. Этот довод был для него неудобнее прочих. Анфиса могла свободно составлять мнение обо мне, не зная, что её согласие стоит тысячу восемьсот рублей, дом и типографию. Я такой свободы не имел. Любая симпатия немедленно соединялась с выгодой, и отделить одно от другого нельзя было одним честным намерением.

— Вы хотите сказать, что моя дочь вам понравилась, но жениться на ней не станете из-за долга? — спросил Хлудов.

— Я хочу сказать, что видел её первый раз.

— Приходите ещё. Остальное решите сами.

— А князь?

Хлудов махнул рукой, будто князь находился не в нескольких городских кварталах, а за тем самым океаном, через который прибыли мокасины.

— Илларион Петрович человек достойный. Но одно дело — достойный человек, другое — муж для купеческой дочери. Он в своём кругу живёт.

— Круг можно расширить.

— Не книгой и не разговором.

— С чего, по-вашему, начинаются знакомства?

— У князей — не так, как у нас.

— Вы говорили, что он обращается с вами как с деловым человеком.

— Со мной у него дело.

— Значит, дело способно провести человека через сословную границу.

— До кабинета. Не до венца.

Он не говорил с обидой. Граница между сословиями представлялась ему частью устройства общества, такой же реальной, как срок платежа или цена дома. Хлудов мог иметь деньги, вес и знакомства, мог разговаривать с князем по делам, но не рассчитывал, что этого хватит для брака дочери. Поэтому Илларион оставался лучшим в отвлечённом смысле, а я — подходящим в практическом.

— Вы назвали князя, потому что не соглашались на человека хуже, — сказал я.

— Верно.

— Но не верите, что лучший согласится.

— Верно.

— И решили, что я достаточно хорош и достаточно возможен.

Хлудов подумал.

— Пока не решил.

— Благодарю за осторожность.

— Вы молодой дворянин. Дело получили. Работать, кажется, намерены. С дочерью говорите не как с дурой. Для первого счёта достаточно.

— Я боялся, что оценка будет менее лестной.

— Лесть в семейном деле вредна.

Я спустился с верхней ступени. Парамон Ильич пошёл рядом до калитки. По улице прошёл мальчишка с корзиной, посмотрел на нас и ускорил шаг. Из соседнего двора донёсся собачий лай. Дом за нашей спиной оставался открытым и светлым; где-то внутри Анфиса, вероятно, снова рассматривала мокасины или вернулась к книге.

— Я хотел бы увидеть её ещё раз, — сказал я.

Хлудов остановился.

— Вот и хорошо.

— Не подводите итог раньше времени.

— Вы хотите прийти. Она не отказала. Какой ещё итог нужен сейчас?

— Никакой.

— Тогда отчего спорите?

— Чтобы вы не перепутали продолжение знакомства с согласием на ваш первый замысел.

— Я ничего не путаю.

— Вы уже мысленно положили долг в приданое.

— Он там и будет, если состоится брак.

— Любой?

— Ваш или князя.

— Значит, в Иллариона Петровича вы всё-таки немного верите.

Хлудов посмотрел на меня без улыбки.

— В бумагу верю. В людей — после дела.

Это была самая уверенная фраза, которую он произнёс за весь вечер. Я мог спорить с его способом устраивать дочь, но не с причиной. Парамон Ильич привык, что обещание без обеспечения меняется вместе с настроением, а бумага остаётся. Он хотел для Анфисы мужа, чьё положение, имущество и слово выдержат проверку. Ошибка начиналась там, где человеческую надёжность он пытался измерять теми же средствами, что закладную.

— Через несколько дней я попрошу разрешения на новый визит, — сказал я.

— Зачем через несколько?

— У меня типография.

— Заказов нет.

— Именно поэтому приходится заниматься ею каждый день.

— Завтра воскресенье.

— Завтра мне тоже найдётся дело.

— В понедельник?

— Не превращайте знакомство с вашей дочерью в срок платежа.

— Я только спросил.

— Я сообщу вам, Парамон Ильич.

Он кивнул. Этот ответ его не удовлетворил, но содержал действие и потому был лучше неопределённого обещания.

— До Покрова время идёт, — напомнил Хлудов.

— Сегодня вы утверждали, что деньги здесь ни при чём.

— Я сказал — при вашем впечатлении о дочери.

— А при сроке?

— При сроке деньги всегда при чём.

На перекрёстке показались дрожки. Я поднял руку, и извозчик направил лошадь к нам. Хлудов дождался, пока экипаж остановится, затем повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич.

— Парамон Ильич.

— Не тяните с визитом.

— Из-за долга?

— Из-за Анфисы.

Он поклонился и пошёл обратно к дому, не дожидаясь ответа. У калитки остановился, проверил, закрыта ли она, и только после этого поднялся на крыльцо. Даже намёк на свадьбу не освобождал хозяина от обязанности следить за засовом.

Я сел в дрожки. Дом Хлудовых остался позади, улица снова подняла вокруг колёс пыль. Первый визит дал мне больше, чем я рассчитывал: Анфиса оказалась умной, внимательной и достаточно самостоятельной, чтобы не принимать даже хороший рассказ без вопросов. Мне хотелось продолжить разговор. Это желание не требовалось придумывать для Хлудова или для себя. Трудность состояла в том, что Парамон Ильич уже превратил его в начало брака.

Илларион Петрович оставался именем, услышанным от кредитора, и лицом, увиденным через площадь. Я всё ещё не знал, подойдёт ли он Анфисе и захочет ли хотя бы познакомиться. Хлудов в этот исход не верил и предлагал более короткую дорогу — меня самого. Дорога действительно была короче. На её конце лежали прощённый долг, сохранённый дом и женщина, с которой мне понравилось разговаривать. Именно поэтому идти по ней следовало особенно осторожно.

Домой я вернулся уже в сумерках. За время поездки пыль успела забраться под воротник, осесть на рукавах и придать сюртуку неопрятный вид. Я прошёл в кабинет, положил шляпу на край стола и зажёг свечу. На месте Анфисы мне следовало бы насторожиться: молодой человек два дня как приехал, принёс чужие мокасины, рассказал подготовленную историю о женщине из прошлого, а затем принялся выяснять, какие мужчины ей нравятся. На месте Хлудова я бы уже подсчитывал число гостей на свадьбе. На своём месте мне требовалось понять, достаточно ли я узнал.

Я сел за стол, придвинул к себе чернильницу, достал чистый лист и провёл две вертикальные линии. В первой графе написал: «Известно». Во второй: «Предполагаю». В третьей: «Нужно спросить». Перо оставило возле последнего слова кляксу. Я промокнул её песком, стряхнул лишнее и начал заполнять первую графу.

Анфиса ценила ум, но не в отвлечённом виде. Ей требовался человек, способный слушать, признавать незнание и интересоваться чем-нибудь, кроме собственного положения. Она любила книги, происхождение вещей и разговоры, после которых не жалела о времени. Не принимала красивую речь без проверки. Замечала пропущенную подробность. Не позволяла собеседнику управлять разговором только потому, что он говорил увереннее.

Во вторую графу я занёс то, что пока следовало лишь из её слов. Вероятно, титул сам по себе её не впечатлит. Деньги она понимала, но не считала достаточным достоинством. От мужа потребует уважения к своим занятиям. Не станет молча принимать решение, принятое отцом. Последний вывод выглядел особенно убедительно. Однако Анфиса ни разу не спорила с Парамоном Ильичом так, чтобы унизить его при госте. Значит, право на собственное решение она намеревалась сохранить вместе с достоинством семьи, а не вместо него.

Третья графа быстро стала самой длинной. Какой дом она считает хорошим? Готова ли уехать из города? Согласится ли оставить занятия книгами ради обязанностей хозяйки? Что думает о большой разнице в возрасте? Имеет ли для неё значение древность рода? Сможет ли жить с человеком, уже потерявшим жену? Как отнесётся к мужу, который не нуждается в её приданом, но принадлежит к обществу, способному напоминать ей о купеческом происхождении?

Последние вопросы вели прямо к Иллариону Петровичу. Задавать их сейчас было рано. Я знал о князе со слов Хлудова: вдовец, обеспечен, порядочен, любит книги, не заискивает перед людьми и нормально разговаривает с купцом. Ещё я видел его возле собора и получил поклон через площадь. Этого хватало, чтобы узнать мужчину при новой встрече. Для вывода о его характере — едва ли.

Я переложил лист ближе к свече и нарисовал на обороте простую схему. Слева написал имя Анфисы, справа — имя князя. Между ними оставил пустое место. Сверху поставил Хлудова, снизу — себя. Получилось так, будто Парамон Ильич давил на весь рисунок своим весом, а я поддерживал его снизу, не позволяя бумаге упасть. Содержание схемы от этого яснее не стало.

Визит к князю нельзя было начинать наобум. У человека его положения я мог получить четверть часа, полчаса или один вежливый вопрос перед тем, как слуга напомнит о следующем посетителе. Если первые минуты уйдут на приветствия, для настоящей проверки останется мало времени.

Требовалось заранее знать, что именно наблюдать. Как князь обращается с человеком ниже по положению? Способен ли признать чужую правоту? Считает ли женский ум приятным украшением или обстоятельством, с которым придётся считаться? Не видит ли в купеческой дочери приданое, которому случайно придали человеческий голос? Пока я располагал слишком общими словами. Порядочный. Умный. Достойный. Из таких слов можно составить похвальную речь любому человеку, если заранее не спросить, в чём именно проявилась его порядочность.

Я взял второй лист и написал сверху: «Приемлемый брак». Словосочетание выглядело сухо, но честно. Любовь нельзя было проверить вопросами, зато можно было заранее установить условия, при которых она хотя бы не превращалась в наказание. Я провёл черту и начал записывать темы: дом, состояние, занятия жены, отношение к её семье, принятие решений, общество, дети, свобода отказа.

Рука остановилась на последнем пункте. В прежней жизни я так и не женился. Причина заключалась не в отсутствии женщин, с которыми можно было представить общий дом. Некоторые отношения подходили к той черте, за которой люди перестают говорить о будущем как об отвлечённой возможности. Каждый раз я видел одну и ту же неприятную вещь: в готовой жизни место для семьи имелось только после работы.

Я мог предложить деньги, удобство, поездки, хорошую квартиру и уверенность в завтрашнем дне. Время предлагалось по остаточному принципу. Запуски, выступления, съёмки, встречи и перелёты входили в календарь первыми, а человек должен был доказать любовь способностью поместиться между ними. Несколько лет мне казалось, что достаточно встретить женщину, которая поймёт устройство моей жизни. Потом я понял, что под словом «поймёт» скрывалось другое: согласится всегда быть второй и никогда не назовёт это вслух. Такого согласия я просить не хотел.

Я не считал брак помехой и не гордился свободой. Просто не хотел обещать присутствие, заранее зная, что при первом серьёзном выборе предпочту дело. Можно было назвать это честностью, можно — удобным способом избежать ответственности. Оба объяснения содержали правду. В любом случае я не продал человеку будущее, которое не собирался обеспечивать собственным временем.

Теперь положение выглядело почти обратным. Времени у меня было много, потому что прежняя жизнь исчезла целиком. Зато дом находился в закладе, типография не имела заказов, а под именем Алексея Ветрова скрывался человек, неделю назад не знавший ни Анфисы, ни Хлудова, ни самого себя, отражавшегося в зеркале. Брак оставался плохим способом решать мои затруднения, даже если Парамон Ильич предлагал оформить его с погашением долга.

Я снова посмотрел на лист. Для самого себя я мог назвать условия довольно точно. Женщина не должна становиться доказательством моего успеха. Её занятия не должны считаться дозволенной прихотью, пока они не мешают моим. Деньги не дают права распоряжаться чужим временем. Совместный дом требует двух участников, а не хозяина и благодарного свидетеля его достижений. Эти условия выглядели разумными. Они же объясняли, почему ни один прежний брак не стал для меня приемлемым: я требовал от другой стороны того, чего сам тогда дать не мог.

Я дописал вопросы для Анфисы. Не прямой перечень качеств жениха, а устройство жизни: чем она готова заниматься после замужества, какое участие желает принимать в делах дома, что считает унижением, какие решения муж не вправе принимать без неё, насколько важны положение и состояние, что она должна сохранить из нынешней жизни. Лист получился обстоятельным. Вручить его молодой женщине можно было только вместе с чернильницей и предложением заполнить до обеда.

На следующее утро я был в церкви. Воскресная служба прошла спокойно. После неё люди задерживались у выхода, приветствовали знакомых и договаривались о визитах. Несколько человек поклонились мне, один господин назвал меня по имени, хотя я не помнил, чтобы нас представляли. За четыре дня город окончательно признал моё существование и теперь распределял меня по своим кругам.

Домой я вернулся пешком. Типография в воскресенье была закрыта. За дверью мастерской стояла тишина, в конторе лежали приготовленные к понедельнику образцы, а пресс впервые не требовал немедленного решения. Я позавтракал, перечитал вечерний список и открыл американский каталог.

Формальный повод для нового визита нашёлся между торговым объявлением и образцом приглашения. Мне действительно требовалось мнение местного купца. Каталог показывал американский способ расположить текст, выделить цену, оставить свободное место и заставить взгляд остановиться на нужной строке. Я понимал впечатление. Хлудов понимал покупателя, который платит собственными деньгами. Если Парамон Ильич объяснит, что местный торговый человек заметит первым, разговор принесёт пользу типографии независимо от остальных целей.

Около часа пополудни я велел извозчику ехать к Хлудовым. Каталог пришлось держать обеими руками. На коленях он занимал место небольшой мебели и при каждом повороте пытался соскользнуть на пол. Вчера я привёз в этот дом пару маленьких мокасин с большой историей. Сегодня вёз большую книгу с вполне честным объяснением. Прогресс был заметен хотя бы по весу.

Пожилой слуга открыл дверь и на мгновение задержал взгляд на каталоге.

— Парамон Ильич дома?

— Дома, Алексей Николаевич.

Хлудов принял меня в той же гостиной. Анфиса сидела возле окна с книгой (снова), но мокасин рядом уже не было. Увидев каталог, она закрыла томик и посмотрела на меня с лёгкой настороженностью.

— Вчера была маленькая часть Америки, — сказала она. — Сегодня вся сразу?

— Только печатная её часть.

Парамон Ильич поднялся из кресла.

— Вы говорили, что придёте через несколько дней.

— Я сказал, что сообщу вам. Сообщаю лично.

— Это быстрее.

— Я рассчитывал на ваш совет.

Последняя фраза изменила его выражение.

— Какой совет?

Я положил каталог на стол и раскрыл заранее отмеченную страницу.

— В понедельник я начинаю искать заказы. Хочу понять, на что здешний купец посмотрит в объявлении прежде всего. Американцы размещают текст иначе, но платить за работу будут здесь. Вы лучше меня знаете тех, кто принесёт деньги.

Хлудов придвинул книгу. Он прочёл несколько крупных английских слов, не пытаясь скрыть, что остальное ему недоступно, и указал пальцем на выделенную строку.

— Это цена?

— Цена.

— Тогда её видно.

— Хорошо?

— Покупатель сперва должен понять, что продают.

Он провёл пальцем выше, по заголовку.

— Название товара крупнее. Потом цена. Потом где искать. Остальное можно мельче.

— А имя продавца?

— Если имя известно — крупно. Если неизвестно, оно только место занимает.

Я записал ответ на небольшом листе, который принёс между страницами каталога. Хлудов перелистнул дальше. Рамки, украшения и свободные поля интересовали его меньше самого порядка сведений.

— Здесь бумаги много пропадает, — сказал он.

— Свободное место помогает увидеть главное.

— Заказчик скажет, что заплатил за пустоту.

— Именно это Климов и предсказывал.

— Правильно предсказывал.

Хлудов кивнул. Анфиса подошла к столу. Сегодня на ней было светлое домашнее платье с тонкой тёмной полосой. Рукава оставались узкими, юбка — широкой, однако ткань была проще вчерашней, а вместо броши у воротника лежал небольшой бант. Она наклонилась над каталогом и сразу перевернула страницу назад.

— Здесь текст читается легче, — сказала она.

Хлудов указал на пустое поле.

— Бумага пропадает.

— В книге тоже оставляют поля.

— Книга стоит иначе.

— Значит, пустое место становится приличным, когда за него заплатили больше?

Парамон Ильич посмотрел на дочь.

— В книге оно нужно, чтобы держать руками и делать пометки.

— В объявлении — чтобы увидеть цену, — сказал я.

— Цена и без пустоты видна, если напечатана крупно.

— Тогда мы установили первый местный принцип: свободное место допустимо, если Парамон Ильич понимает, зачем оно ему.

— Мне оно не нужно.

— Поэтому объяснять придётся заказчику, а не вам.

Анфиса улыбнулась и села по другую сторону стола. Хлудов продолжал листать каталог. На одной странице находились образцы визитных карточек, на другой — торговые объявления, дальше шли приглашения. Парамон Ильич остановился на странице с украшенной рамкой.

— Это к свадьбе? — спросил он. — Слишком много завитков.

— Американские молодожёны, по-видимому, опасаются, что без завитков гости не поймут торжественности события.

Хлудов перевернул страницу, но угол её придержал пальцем. Свадебное приглашение осталось наполовину открытым.

Я достал из внутреннего кармана сложенный лист с вопросами. Перед выходом я переписал его начисто, убрал заголовок и оставил только несколько коротких пометок. Теперь бумага выглядела не как опись будущей жены, а как обычные заметки владельца типографии. Это мало меняло её содержание, но помогало держать разговор в порядке.

— Вчера вы назвали качества, которые цените в людях, — сказал я Анфисе. — Умение слушать, признавать незнание, интересоваться делом, а не только собственной особой.

— Вы всё записали?

— Не всё. У меня хорошая память на полезные возражения.

— И для чего они вам?

— Я хотел понять, что вы считаете хорошей жизнью. Вчера мы до этого не добрались.

Парамон Ильич перестал листать каталог. Анфиса посмотрела сначала на бумагу в моей руке, затем на меня.

— Хорошей жизнью вообще?

— Начнём с семейной. Она труднее помещается в общий ответ.

— Вы быстро выбрали тему для второго визита. Первый ушёл на мокасины. Значит, подарок был вступлением?

— Теперь это уже установлено.

Анфиса положила ладонь на закрытую книгу.

— Спрашивайте, Алексей Николаевич.

В её голосе слышалась готовность отвечать, но взгляд предупреждал: гладкая схема снова будет проверена на скрытую цель. Хлудов устроился в кресле удобнее. Для него разговор, наконец, дошёл до той части, ради которой можно было прервать разглядывание каталога.

— Вы говорили, что любите книги и содержательный разговор, — начал я. — После замужества вы хотели бы продолжить свои занятия?

— Да.

— Даже если муж не разделяет интереса к старым книгам?

— Ему не обязательно интересоваться тем же. Достаточно не считать мои занятия пустой прихотью, которую можно терпеть, пока она не мешает хозяйству.

— А если хозяйство потребует всего вашего времени?

— Хорошо устроенное хозяйство не должно каждый день требовать всего времени хозяйки.

Хлудов пошевелился.

— В большом доме дел хватает, — сказал он.

— Я знаю, папенька.

— Ты сейчас не ведёшь дом одна.

— Поэтому и вижу, сколько дел выполняют другие люди.

Парамон Ильич хотел возразить, но Анфиса произнесла последнюю фразу спокойно, без попытки доказать, что уже понимает всё устройство будущего дома. Он оставил тему.

Я мысленно отметил: умеет считать труд, не романтизирует хозяйство, готова участвовать, но не исчезать в нём.

— Какое участие в делах мужа вы считаете правильным? — спросил я.

Анфиса приподняла брови.

— Это зависит от дел мужа.

— Допустим, у него есть имение, служба или предприятие.

— Я хотела бы понимать, откуда в доме деньги, кому их должны и какие обязательства принимает семья. Муж может решать собственное дело сам. Жена не должна узнавать о последствиях после того, как они уже вошли в переднюю.

Хлудов посмотрел на меня. Я сохранил лицо спокойным. Реплика слишком хорошо подходила к моему знакомству с его заёмным письмом.

— Согласен, — сказал я.

— Вы говорите по опыту?

— За последние дни последствия несколько раз входили в мою переднюю без предупреждения.

— Я предупреждал, — произнёс Хлудов.

— Уже у двери.

— Раньше вы в городе не жили.

Анфиса перевела взгляд с отца на меня, но расспрашивать о долге не стала.

— Значит, вам важно участвовать в решениях? — продолжил я.

— В тех, которые изменят мою жизнь. Я не собираюсь проверять каждый счёт и распоряжение. Но если муж решит продать дом, уехать, принять службу в другом месте или вложить всё состояние в сомнительное предприятие, хотелось бы услышать об этом прежде соседей.

Алексей, судя по дневникам, продал имущество, уехал за океан и вложил деньги так, что мне ещё предстояло выяснить куда. Для него подобный разговор тоже оказался бы полезен, хотя проводить его было уже поздно.

— А если решение разумное? — спросил Хлудов.

— Тогда его легче объяснить.

— Иногда объяснять некогда.

— Жениться тоже не обязательно.

Парамон Ильич нахмурился. Анфиса не повысила голоса и не отвернулась. Она лишь обозначила предел, после которого удобство мужчины переставало создавать обязанность женщины.

Я развернул лист на коленях.

— Положение мужа имеет для вас значение?

— Имеет.

Хлудов кивнул, довольный первым ответом, который можно было измерить общественным весом.

— Какое именно? — спросил я.

— Положение определяет круг жизни, обязанности и то, как с тобой обращаются другие. Делать вид, что оно ничего не значит, было бы глупо.

— Титул?

— Может быть достоинством рода. Достоинством человека становится не всегда.

— Состояние?

Она посмотрела прямо на меня.

— Моё приданое будет значительным. Папенька позаботился об этом.

— Позаботился, — подтвердил Хлудов.

— Но я не хотела бы всю жизнь думать, что муж выбрал приданое, а меня согласился принять вместе с ним.

Парамон Ильич положил ладонь на подлокотник.

— Порядочный человек так не поступит.

— Именно поэтому Алексей Николаевич спрашивает о порядочном человеке.

Она произнесла это без раздражения.

Хлудов откинулся назад, оставив ответ без возражения.

— Значит, муж должен иметь собственные средства? — спросил я.

— Или собственное дело, которое способно содержать семью. Деньги могут уменьшиться, имение — приносить меньше, служба — измениться. Мне важнее, умеет ли человек отвечать за своё положение, а не только наследовал ли его.

Этот ответ подходил Иллариону Петровичу — по словам Хлудова. Он же неожиданно подходил мне: дом, типография, попытка вернуть работников, первые выплаты. Парамон Ильич, вероятно, заметил то же. Его пальцы снова нашли цепочку часов.

— Выходит, владелец типографии уже проходит часть испытания, — сказала Анфиса.

Ирония была мягкой и совершенно ясной.

— Только если типография начнёт приносить деньги, — ответил я.

— Вы предусмотрительно оставили себе время.

— Я привык сначала выяснять условия.

Анфиса чуть склонила голову.

— Вы пришли за советом папеньки о торговых объявлениях, затем открыли свадебное приглашение и теперь выясняете, какое состояние мужа я сочту достаточным. Каталог оказался весьма удобной книгой.

Хлудов посмотрел на приглашение, оставшееся под его рукой, и убрал палец с угла страницы.

— Страница открылась случайно, — сказал он.

— Разумеется, папенька.

— Я принёс каталог ради настоящего совета, — сказал я.

— А вопросы?

— Ради настоящих ответов.

— Для типографии?

— Для понимания вас.

Анфиса опустила взгляд на сложенный лист.

— Вы очень обстоятельно понимаете людей, Алексей Николаевич.

— Поверхностное понимание уже однажды привело меня к истории, которая не выдержала ваших вопросов.

— И теперь вы решили подготовиться лучше.

— Именно.

— Я должна считать, что вы рассматриваете возможность брака?