Глава 5

Михаил был единственным человеком, к которому меня направляли все найденные в карете бумаги. Я собирался увидеть больного старика, услышать от него имена и обстоятельства, осторожно отвечать на вопросы и по самим вопросам восстанавливать чужую жизнь. Он мог объяснить, почему Алексей покинул Америку, что оставил там и что должен был сделать здесь. Теперь разговаривать было не с кем. Алексей пересёк океан ради этой встречи и не успел. Я находился в его теле меньше нескольких часов и уже опоздал вместо него.

Горе не пришло. Для горя требовался человек, а у меня имелись только письмо, подпись и имя. Вместо него возникла пустота, а сразу за пустотой — разочарование. Человек, способный объяснить моё новое лицо, имя и прошлое, лежал в могиле. Мир снова отнял инструкцию прежде, чем я успел её прочитать.

Я опустил взгляд на перчатки. Молчание подходило случаю лучше любого подготовленного ответа. Лапшин видел перед собой племянника, проделавшего долгий путь и узнавшего, что приехал поздно. Он мог принять неподвижность за потрясение, паузу — за скорбь, а отсутствие правильных вопросов — за неспособность говорить. Мне оставалось не мешать ему ошибаться в нужную сторону.

— Я опоздал, — сказал я.

— Дорога из Америки не зависит от желания путешественника, — ответил Фёдор Иванович. — Михаил Андреевич знал, сколько времени она может занять.

Он не сказал, что Михаил ждал до последнего часа, и не предложил мне разделить воспоминание, которого у меня не было. Для человека в моём положении это делало Лапшина почти идеальным собеседником и потому особенно опасным: его сведениям можно было верить, но каждую мою неточность он, вероятно, тоже положил бы в правильную стопку.

— Давно? — спросил я.

Фёдор Иванович назвал срок без подробностей. Его хватало, чтобы понять: Михаил умер до моего прибытия, а похороны откладывать ради человека, находившегося неизвестно где между Петербургом и губернским городом, никто не стал.

— Он получил известие, что я еду?

— Я получил ваше письмо из Петербурга. Именно после него я распорядился встречать вас на почтовом дворе.

— Он оставил мне какое-нибудь отдельное распоряжение?

— Кроме завещания и бумаг, приготовленных к передаче, мне ни о чём не известно.

Формулировка была точной. Не «ничего не оставил», а «мне ни о чём не известно». В ней оставалось место для документов, которых Лапшин не читал, для записок, лежавших среди личных бумаг, и для того самого объяснения, которое Михаил не доверил почте.

Я посмотрел на стопки.

— Эти бумаги принадлежали ему?

— Часть. Остальные относятся к исполнению завещания.

Лапшин положил ладонь на лежавший перед ним сложенный документ.

— Ваш дядя назначил меня душеприказчиком. Я был его доверенным много лет. Прежде служил в палате гражданского суда, поэтому необходимые бумаги, опись имущества и передача приготовлены в должном порядке. Вы только что прибыли с дороги. Если желаете, деловую часть можно отложить до завтра.

До завтра пришлось бы остаться без понимания, где я буду ночевать, что принадлежит моему новому имени, и какие обязательства уже ожидают его владельца. Тело получило бы несколько часов отдыха. Голова получила бы несколько часов для составления худших версий. Кроме того, перенос означал новую встречу с Лапшиным утром. Одной проверки в день мне пока хватало.

— Благодарю вас. Я предпочёл бы закончить сегодня.

Фёдор Иванович посмотрел на меня внимательнее, словно проверял не решимость, а способность понимать услышанное. Затем он развернул документ. Бумага зашелестела. Фёдор Иванович начал читать завещание.

Михаил называл меня племянником и передавал мне городской дом с двором и жилым крылом, типографию вместе с находившимся при ней имуществом, наличные деньги, деловые книги, счета, переписку и личные бумаги. Лапшин читал спокойно, не выделяя голосом ни дом, ни типографию, ни деньги. В его исполнении каждое имущество обладало равным достоинством до тех пор, пока занимало правильное место в предложении.

Я слушал и старался не показывать, какие слова слышу впервые. Алексей мог знать о доме Михаила. Мог ожидать наследства. Мог считать его неожиданным. Мог заранее строить планы насчёт типографии или желать продать её при первой возможности. Любая моя реакция выбирала одну из этих версий вслепую. Поэтому я смотрел на документ и позволял Лапшину принимать сосредоточенность за скорбь.

Перечень складывался в странную картину. Утром у меня не было даже собственного тела. К вечеру появились дом, двор, жилое крыло и предприятие. Новая жизнь явно предпочитала крупные поставки без предварительного согласования.

Слово «типография» задержалось в голове дольше остальных. В карете я нашёл американский каталог печатной продукции. Теперь получал саму мастерскую. Совпадение выглядело слишком удобным, но удобство ещё не означало замысла. Возможно, Алексей действительно интересовался печатью. Возможно, Михаил просто оставлял племяннику всё, чем владел. Люди часто принимали последовательность за судьбу, когда не находили накладной.

Фёдор Иванович закончил чтение и повернул документ ко мне.

— Здесь изложена основная часть. Полный перечень имущества содержится в описи.

Я просмотрел лист. Юридический язык требовал внимания, но не выглядел непроходимым. Умерший передавал, наследник получал, свидетели удостоверяли, душеприказчик исполнял. Никто не объяснял, зачем человеку, умершему утром в двадцать первом веке, понадобился городской дом 1841 года. Для делопроизводства этот вопрос, вероятно, не имел значения.

Подпись Михаила Андреевича стояла внизу. Почерк совпадал с письмом. Это простое совпадение подействовало сильнее всего остального. Потому что именно Михаил Андреевич просил Алексея приехать без промедления, и он же заранее распорядился имуществом на случай, если встреча не состоится. Он умер, не успев дать объяснение, но успел оставить племяннику крышу, деньги и бумаги.

— Завещание составлено давно? — спросил я.

Лапшин назвал время и добавил:

— Последние распоряжения Михаил Андреевич подтвердил во время болезни. Существенных изменений в состав наследства он не внёс.

Я кивнул. Точного срока мне было достаточно. Никаких внезапных исправлений в пользу племянника, появившихся между приступами болезни, не существовало. Значит, Михаил Андреевич давно считал Алексея человеком, которому оставит всё.

— Что требуется от меня сейчас?

Это был безопасный вопрос. Он не показывал ни осведомлённости, ни её отсутствия и возвращал разговор к процедуре, где Фёдор Иванович чувствовал себя увереннее нас обоих.

— Принять имущество по описи, — ответил он. — Я передам вам завещание, ключи, деньги, деловые книги и личные бумаги. Мой служащий доставит их вместе с вашим багажом. В доме предупреждена Прасковья Ивановна Лукина. Она ожидает вашего приезда.

Я запомнил имя. Спрашивать, кто такая Прасковья Ивановна и почему она распоряжается в доме, было необязательно. Женщина сама сообщит своё положение тем, как встретит меня, какую дверь откроет и какие вопросы сочтёт допустимыми. В мире без базы данных наблюдение снова становилось главным источником сведений.

Фёдор Иванович поднялся и подошёл к небольшому окованному сундуку у стены. Ключ, который он вынул из кармана, вошёл в замок с некоторым сопротивлением. Лапшин повернул его обеими руками. Замок щёлкнул так тяжело, словно внутри хранили право губернии продолжать существование.

Он достал железное кольцо и положил его передо мной. Кольцо было нагружено ключами разных размеров. Большие висели рядом с маленькими, некоторые имели длинные бородки, другие — круглые или плоские головки. К нескольким привязали ярлыки. Чернила на одном выцвели, на другом расплылись, но надписи ещё читались. Дом. Ворота. Жилое крыло. Контора. Мастерская. Я поднял связку. Она оттянула руку вниз и сразу зазвенела.

В прежней жизни доступ к дому, машине, кабинету и банковскому счёту помещался в кармане, почти не занимал места и требовал помнить несколько цифр. Здесь собственность заявляла о себе железом. Её следовало носить, перебирать, не ронять на ногу и заранее знать, какой именно ключ откроет дверь, за которой вы намерены ночевать.

— Назначение большей части обозначено, — сказал Лапшин. — Остальные вам покажут на месте.

— Их много.

Фёдор Иванович посмотрел на связку.

— Помещений тоже.

Фраза исчерпывала вопрос. Дом не собирался становиться меньше ради удобства нового владельца.

Я положил ключи рядом с завещанием. Железо заняло часть зелёного сукна, и стол сразу стал выглядеть менее канцелярским и более имущественным.

Фёдор Иванович позвонил в небольшой колокольчик. Вошёл служитель.

— Принесите приготовленные книги и бумаги.

Служитель удалился и вскоре вернулся с двумя толстыми книгами. Он поставил их на край стола, получил указание передвинуть ближе к окну и вышел за остальным. После третьего его прихода зелёное сукно почти исчезло под папками, тетрадями, книгами и перевязанными пакетами.

Лапшин развернул опись.

— Приходные и расходные книги. Книги заказов. Счета и расписки. Бумаги на дом и имущество типографии. Деловая переписка.

Он называл предметы, я находил их на столе и передвигал к себе. Книги различались годами, толщиной и степенью износа. На некоторых названия ещё читались чётко, на других чернила почти исчезли, словно сами книги пытались отказаться от ответственности за прежние счета. Между страницами торчали сложенные листы и узкие полоски бумаги. В одной папке что-то тяжёлое перекатилось, когда я положил её рядом с собой.

Спрашивать о назначении каждой книги было опасно. Алексей мог знать, как Михаил вёл дела, либо хотя бы представлять устройство частной типографии. Новый Алексей пока отличал приходную книгу от расходной только благодаря надписи на обложке.

Я запоминал расположение бумаг и слушал пояснения. Разобрать всё можно было позже, без человека, наблюдавшего за выражением моего лица. Сейчас важнее было понять, что именно Лапшин считал необходимым передать и в каком порядке.

— Счета за последний год находятся здесь, — сказал он, положив ладонь на серую папку. — Более старые подшиты отдельно. Расписки об исполненных платежах — в синей обложке. Бумаги на дом — в этой связке.

Я кивнул так, словно цвет папок подтверждал давно известный мне порядок. В прежней жизни документы хранились в облаке, где их невозможно было найти по названию, зато можно было уверенно утверждать, что они никуда не исчезли. Здесь всё находилось на одном столе и могло погибнуть от опрокинутой чернильницы. У каждой эпохи имелся собственный способ терять важное.

Следующая стопа выглядела менее упорядоченной. В ней лежали письма, отдельные тетради, записки и несколько перевязанных пакетов. Лапшин не стал включать их в общий перечень поштучно.

— Личные бумаги Михаила Андреевича, — сказал он. — Передаются в том виде, в каком были приняты из его кабинета. Я могу подтвердить их происхождение и принадлежность к наследству. По содержанию я их не разбирал.

Он произнёс это сам, не дожидаясь вопроса. Фёдор Иванович явно любил заранее проводить границу между тем, что знал, и тем, за что отвечать не собирался.

— Михаил Андреевич не говорил, какие именно бумаги должен увидеть я? — спросил я.

— Нет. Он распорядился передать личные бумаги полностью. Отдельного перечня по содержанию не составил.

Последним Фёдор Иванович достал небольшой тяжёлый мешок. Он поставил его на стол осторожнее, чем книги. Внутри звякнули монеты. Третья стопка бумаг оказалась слишком близко; Лапшин сразу отодвинул её в сторону, хотя мешок лежал устойчиво. Когда разговор дошёл до денег, неперевязанная стопка, наконец, получила причину для перемещения.

— Наличные средства, оставшиеся после последних расходов и похорон, — сказал Фёдор Иванович. — Двести десять рублей серебром.

Сумма не говорила мне почти ничего. Я ещё не знал местных цен, размера обычного жалованья и стоимости содержания дома. Двести десять рублей могли означать несколько спокойных месяцев или очень короткий период, в течение которого новый владелец успеет обнаружить, что крыша, печи и работники имеют собственные финансовые взгляды. Но в отличие от наследственного дома деньги хотя бы помещались на столе.

Фёдор Иванович развязал мешок. Внутри находились приготовленные части суммы, сверенные с описью. Он назвал их одну за другой. Я пересчитал и сопоставил с записью. Монеты обладали приятным свойством: они не требовали знания чужого характера. Десять оставались десятью независимо от того, настоящий ли Алексей держал их в руке.

— Всё верно, — сказал я.

Лапшин сделал пометку. Сверка продолжилась. Он называл папки, книги и пакеты; я передвигал их к своему краю стола. Смерть Михаила нельзя было проверить повторным счётом. Чужое имя не становилось своим после подписи. Зато шесть книг оставались шестью книгами, ключи — ключами, а двести десять рублей не менялись от того, верил я в происходящее или нет.

Фёдор Иванович дважды вернулся к уже отмеченным строкам. В первый раз проверил число книг, во второй — бумаги на дом. Его точность могла раздражать наследника, уверенного в собственных правах. Мне она помогала. Пока Лапшин сверял опись, он бесплатно сообщал, какие документы важны, что относится к дому, что — к типографии, и какую папку следовало спасать первой при пожаре. Каждое пояснение я получал без опасного вопроса.

Когда последняя связка была сверена, Лапшин сложил опись и положил поверх неё костяной нож. Третья стопка бумаг снова оказалась чуть неровной. Он поправил её, хотя разговор уже не касался денег.

— Завещание, ключи, наличные средства, деловые книги и личные бумаги переданы вам, Алексей Николаевич. Мой служащий поможет доставить их вместе с вашим багажом. Прасковья Ивановна ожидает в доме.

— Благодарю вас.

Я оглядел стол. Наследство не выглядело богатым. Потёртые книги, старые письма, тяжёлая связка ключей и мешок с деньгами могли принадлежать любому человеку, который долго вёл дела, редко выбрасывал бумаги и заранее не доверял будущим владельцам самостоятельно находить нужные двери. Только завещание соединяло всё это с домом, двором, жилым крылом и типографией, которых я ещё не видел.

У меня появился адрес. Появились наличные деньги. Появилась крыша, под которой можно было закрыть дверь. Я взял ключи и почувствовал их вес. Дом существовал пока только в виде железа и надписей на ярлыках. Типография — в виде книг, счетов и слова в завещании. Личные бумаги хранили молчание Михаила лучше, чем он, вероятно, рассчитывал.

Мне хотелось спросить, работает ли предприятие, есть ли у него заказы, кому следует платить жалованье и сколько денег требует содержание дома. Каждый вопрос был разумен для нового владельца и опасен для племянника, который, возможно, должен был знать хотя бы часть ответов.

Однако Фёдор Иванович ещё не закончил разговор. Он подвинул к себе одну из деловых книг и положил ладонь на переплёт.

— Алексей Николаевич, теперь я должен объяснить вам положение типографии к настоящему времени.

Фёдор Иванович развязал тесьму на деловой книге и открыл её примерно посередине. Страницы там были исписаны плотнее, чем в начале. Возле отдельных строк стояли короткие пометки, которые я с моего места разобрать не мог.

Само слово «типография» пока означало для меня часть наследства, стоявшую в завещании между домом и деловыми бумагами. Я не собирался становиться печатником, разбираться в шрифтах и выяснять, сколько листов можно получить за день с железного пресса. Мне требовалось понять другое: приносит ли это имущество деньги, требует ли немедленных расходов и можно ли оставить его без присмотра хотя бы до тех пор, пока я не разберусь с собственной жизнью.

Фёдор Иванович провёл пальцем по странице.

— Все заказы, принятые Михаилом Андреевичем, исполнены, — сказал он. — Новых заказов нет. После его смерти работа остановлена.

Я ожидал почувствовать разочарование владельца предприятия. Вместо него появилось облегчение. Закрытая мастерская не требовала от меня сегодня принимать заказчиков, обещать сроки и изображать знание ремесла. Никто не ждал у станка нового распоряжения. Никто не приходил за тиражом, который уже оплатил. Никто не собирался спрашивать, почему хозяин типографии смотрит на собственный пресс как на предмет, случайно обнаруженный в музее. Предприятие не приносило денег, но хотя бы не требовало немедленно притворяться, что я умею им управлять.

— Кто сейчас смотрит за помещением? — спросил я.

— Яков Осипович Климов, старший наборщик. Он осматривает мастерскую два или три раза в неделю. Проверяет окна, замки, шрифты и прочее имущество. Постоянно там не находится.

Имя я запомнил. Не потому, что собирался немедленно возобновлять работу, а потому, что этот человек знал, что именно находилось в мастерской до моего появления. Если оттуда исчезнет ящик литер, инструмент или половина бумаги, я сам этого не замечу. Мне можно было показать пустую полку и сказать, что на ней всю жизнь лежал запас чего-то чрезвычайно ценного. Я бы поверил, если объяснение прозвучит достаточно уверенно. Климов, по крайней мере, умел отличить сохранное имущество от удачно описанного отсутствия.

— У него остаются ключи? — спросил я.

— От рабочего входа и внутренних шкафов. Главные ключи переданы вам. Если решите изменить порядок доступа, следует сообщить ему отдельно.

Я коснулся связки, лежавшей рядом с завещанием. Ключи отозвались негромким звоном. У собственности уже появились правила, которые существовали раньше владельца и не собирались останавливаться ради его знакомства с собой.

— Остальные работники?

Фёдор Иванович перевернул страницу.

— Печатник Степан Лукич Рогов получил полный расчёт. Теперь он подрабатывает в другом месте. Ученичество Егора Никитича Синицына приостановлено.

— Они принадлежали к дворовым Михаила Андреевича? — спросил я.

Фёдор Иванович поднял глаза.

— Нет. Все трое мещане и вольнонаёмные работники. Живут отдельно. Рогов женат, у него дети. Синицын нанимался учеником с согласия матери.

Получалось, что в наследство люди не входили. Это было хорошо. И в то же время, они могли отказаться возвращаться. Это было менее удобно. В прежней жизни сотрудника удерживали договор, зарплата, интерес к работе и уверенность, что соседняя компания не предложит больше. Здесь наборщик, печатник и ученик тоже имели собственные дома, семьи и причины выбирать. Эпоха изменилась сильнее, чем отношения человека с жалованьем.

— Климов знает мастерскую лучше прочих, — продолжил Фёдор Иванович. — Если пожелаете подробно осмотреть оборудование или возобновить работу, следует пригласить его.

«Если пожелаете» прозвучало лучше всего остального. Никто пока не считал, что я обязан посвятить жизнь печатному делу только потому, что Михаил оставил его мне вместе с ключами. Типография входила в наследство как имущество, а не как клятва у смертного одра. Её можно было осмотреть, оценить и решить, что делать дальше.

— Понимаю, — сказал я.

Реплика ничего не обещала и не показывала, насколько мало я действительно понимал.

Лапшин закрыл книгу, но ладонь оставил на переплёте.

— Дом и мастерская требуют обычного содержания, хотя работа остановлена. Прасковья Ивановна Лукина присматривает за жилой частью. За рабочими помещениями, как я сказал, наблюдает Климов.

— Что входит в обычное содержание?

Фёдор Иванович подумал.

— Мелкий ремонт, топливо, освещение, сохранение бумаги и шрифтов от сырости. Точные расходы следует смотреть по книгам и выяснять на месте. Называть сумму без осмотра я не стану.

Такой подход мне понравился. В прежней жизни люди охотно давали примерную оценку, затем забывали слово «примерная» и удивлялись окончательному счёту. Лапшин заранее отказывался участвовать в последующей ссоре.

— Какого рода заказы выполнял Михаил Андреевич?

Фёдор Иванович снова открыл книгу и прочитал несколько строк.

— Объявления, счета, бланки, визитные карточки, приглашения, программы. Иногда небольшие книги и брошюры. Заказы частных лиц, торговых домов и некоторых учреждений.

Я вспомнил американский каталог в дорожной сумке. Его страницы показывали примерно то же самое, только ярко, свободно и с таким количеством украшений, будто каждое торговое объявление собиралось войти в историю искусства. Местная типография, вероятно, выглядела скромнее.

— Если я не возобновлю работу немедленно, мастерская пострадает?

— Не за один день. Но оставлять её закрытой надолго без осмотра не следует. Бумага может отсыреть. Пресс требует ухода. Шрифты необходимо проверить. Климов объяснит лучше меня.

— Когда он будет там в следующий раз?

— Вероятно, завтра либо послезавтра. Я могу послать за ним.

Завтра означало новую встречу с человеком, знавшим мастерскую до последней литеры и, возможно, самого Михаила Андреевича лучше меня. Сегодня пустое помещение могло дать первые сведения без вопросов.

— Пока не нужно, — сказал я. — Сначала я осмотрюсь сам.

Фёдор Иванович не стал объяснять, что новый владелец без Климова поймёт немного. Вероятно, это было очевидно нам обоим и потому не требовало отдельной строки. Он убрал деловую книгу в стопку и потянул к себе календарь.

— Есть ещё одно обстоятельство, о котором вы должны знать.

Я приготовился к очередному обязательству. За последние часы эта фраза исправно приносила смерть, имущество или расходы.

— В пятницу, двадцать второго августа, в кафедральном соборе будет молебен по случаю годовщины коронации государя императора. Начало в десять часов. Вам, как дворянину и новому наследнику Михаила Андреевича, желательно присутствовать.

Пятница наступала послезавтра. Следовательно, сегодня была среда. Календарь эпохи начал собираться вокруг меня не из дней недели, а из обязанностей.

— Разумеется, — сказал я.

Уверенность прозвучала лучше знания. Я не представлял, почему наследство частной типографии делало моё присутствие на молебне особенно желательным, но Лапшин объединил дворянство, смерть Михаила и кафедральный собор в одну понятную для себя последовательность.

— К десяти часам, — повторил он. — Парадная форма.

Я кивнул. Человек, родившийся дворянином, мог пять лет прожить в Америке, но едва ли должен был забыть, что такое парадная форма. Спрашивать, какая именно одежда скрывается за этими словами, не следовало. В дорожном сундуке находился гардероб Алексея. Оставалось надеяться, что хотя бы одна вещь сама сообщит о своей парадности.

— Я буду.

Фёдор Иванович принял ответ и закрыл календарь. Обязанность была передана. Если я явлюсь не вовремя или в неправильном платье, ответственность уже не будет лежать на нём.

За окном свет больше не падал прямо на зелёное сукно. Надписи на корешках книг потемнели, серые и зелёные полосы тесьмы почти перестали различаться. День приближался к вечеру быстрее, чем наш разговор — к полному пониманию моего положения.

— Мой служащий доставит вас и бумаги в дом, — сказал Лапшин. — Прасковья Ивановна ожидает там.

Он позвонил в колокольчик. Служитель вошёл почти сразу. Фёдор Иванович распорядился готовить экипаж и уложить переданные бумаги вместе с моим дорожным багажом. Комната пришла в движение. Связки исчезали со стола одна за другой. Мешок с деньгами завернули в плотную ткань. Личные бумаги уложили отдельно от деловых книг. Я оставил при себе завещание и ключи.

Железная связка оттягивала карман сюртука и постукивала при каждом шаге. После нескольких движений один из ключей повернулся поперёк и упёрся зубцами в бедро. Собственность напоминала о себе настойчивее, чем прежние банковские приложения, и не имела настройки уведомлений.

Лапшин проводил меня до передней.

— Не забудьте: в пятницу, к десяти часам.

— Кафедральный собор. Парадная форма.

Я повторил самое главное. Фёдор Иванович протянул руку. Его рукопожатие было коротким и сдержанным. Всё, что входило в его обязанности, уже находилось у меня: дом, закрытая мастерская, бумаги, деньги и несколько имён людей, к которым я пока не собирался обращаться.

На улице стало прохладнее. Экипаж ждал у крыльца. Книги и дорожную сумку уже закрепили сзади. Служащий Лапшина проверил ремни, потом проверил их второй раз. Видимо, документы душеприказчика тоже не должны были пострадать после того, как покидали его дом. Я поднялся внутрь, сел и вынул ключи из кармана. На ярлыках стояли названия помещений, которых я никогда не видел.

Типография могла подождать с решением о своём будущем. Сегодня мне требовалось лишь убедиться, что она существует, закрыть двери и найти комнату, где никто не станет спрашивать, каким был Алексей Николаевич Ветров до Америки. Я постучал по стенке экипажа. Лошади пошли, и ключи тяжело качнулись в моей ладони.