Глава 6

Экипаж остановился перед широким двухэтажным домом. Ворота занимали едва ли не половину фасада, поэтому с первого взгляда владение больше напоминало место, куда привозят товары, чем дом, в котором люди садятся ужинать и обсуждают погоду. Нижние окна стояли близко друг к другу; два окна закрывали ставни. Солнце уже ушло за крыши, но над улицей ещё держался тёплый свет. Пыль, весь день лежавшая на камнях, пахла лошадиным навозом.

Служащий Фёдора Ивановича спустился первым. Извозчик принялся развязывать ремни на багаже, а я выбрался на улицу и вынул связку ключей. За время поездки железо нагрелось в кармане. Надписи на одних ярлыках читались хорошо, на других чернила истёрлись до серых следов. Я перебрал ключи, стараясь угадать нужный по размеру двери. Большой выглядел убедительнее остальных, но убедительность ещё не делала его подходящим. После третьей попытки служащий протянул руку.

— Позвольте, Алексей Николаевич.

Я отдал ему связку. Он сразу выбрал ключ с плоской бородкой, вставил его в замок и повернул с усилием. За дверью скрипнула задвижка, но сама дверь не открылась. Служащий навалился плечом. Нижний край прочертил полосу по полу, и только после этого нам позволили войти. Первый урок владения недвижимостью оказался понятен без объяснений: правильного ключа недостаточно. Требовалось ещё знать, куда приложить плечо.

Передняя была небольшой и уже тёмной. Пахло старой бумагой, деревом, пылью и типографской краской. Последний запах отличался от чернил, знакомых мне по офисным принтерам и рекламным производствам. Он был насыщеннее, тяжелее и оставался в воздухе после того, как работа прекратилась. У стены стояли три стула, возле окна — столик с потёртой крышкой. Дальняя дверь вела, вероятно, в контору. Служащий прошёл туда и велел извозчику оставить деловые книги возле шкафа. Личные бумаги он поставил на стол отдельно, сохранив порядок Лапшина даже после переезда через половину города. Моя дорожная сумка осталась при мне, а большой сундук двое мужчин понесли дальше, в жилую часть.

Я задержался возле стола Михаила. Он был шире стола Фёдора Ивановича и содержал меньше порядка. На краю лежала деревянная линейка, возле чернильницы темнели старые пятна, в ящике застрял сложенный лист. Кресло стояло немного наискось, словно хозяин поднялся из-за стола ненадолго и не счёл нужным задвигать его. Михаил работал здесь. Писал письмо в Америку, вёл счета, разговаривал с заказчиками и готовил бумаги, которые сегодня приехали в дом без него. В кабинете Лапшина смерть существовала в виде документа. Здесь она проявлялась пустым креслом и пылью на подлокотнике.

— Алексей Николаевич?

У двери стояла женщина лет пятидесяти пяти. Тёмное платье было закрыто под горло, рукава закатаны до запястий, поверх платия завязан чистый передник. Волосы она убрала под платок. В одной руке держала подсвечник без свечи, в другой — тряпку.

— Прасковья Ивановна Лукина, — представилась она. — Фёдор Иванович велел приготовить дом.

— Алексей Николаевич Ветров.

Она посмотрела на меня без заметного удивления. Имя ей уже сообщили, а удостоверяться в том, что я способен произнести его самостоятельно, Прасковья Ивановна не собиралась. Взгляд прошёл по дорожному сюртуку, пыльным сапогам и сумке.

— Воду для умывания поставила. Ужин будет через полчаса. Сундук несут в спальню.

За три фразы она решила больше практических вопросов, чем я успел сформулировать.

— Благодарю вас. Я хотел бы сперва осмотреть дом и мастерскую.

— Осматривайте. Пока светло.

Она развернулась и пошла к следующей двери. Ни торжественной передачи владения, ни приветствия нового хозяина, ни рассказа о покойном Михаиле не последовало. Дом, по мнению Прасковьи Ивановны, уже принадлежал мне по бумагам. Теперь оставалось показать, где находится вода и какая дверь плохо закрывается. Всё остальное не требовало её участия. Я пошёл следом. Служащий Лапшина остался в конторе принимать книги у извозчика.

За кабинетом Михаила находилась наборная. Длинная комната уходила в глубину здания. Вдоль стен стояли деревянные шкафы с неглубокими ящиками, а возле окон — наклонные верстатки. На одной лежала пустая металлическая рамка, рядом находились деревянные бруски и инструменты, назначения которых я не знал. В раскрытой кассе теснились литеры. С такого расстояния они выглядели одинаковыми серыми кусочками металла, и лишь внимательный взгляд различал на концах перевёрнутые буквы.

Я наклонился над ящиком.

— Здесь весь шрифт?

— Нет, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальной в шкафах.

— Его много?

— Климов знает.

Ответ сразу обозначил границу её обязанностей. Прасковья Ивановна могла сказать, где лежат свечи, но не собиралась считать литеры ради нового хозяина. Производство имело своего человека. Жилой дом — своего. Я находился между ними и пока не относился уверенно ни к одной стороне.

Я выдвинул ближайший ящик. Он пошёл тяжело, затем резко подался вперёд. Несколько литер дрогнули в своих отделениях. Я замер и осторожно вернул ящик на место.

— Кассы лучше без Климова не трогать, — сказала Прасковья Ивановна.

— Я уже пришёл к тому же выводу.

У следующей двери запах краски усилился. В печатном помещении стоял железный пресс. Он занимал центр комнаты и казался крупнее, чем я представлял по книжным рисункам. Две тяжёлые стойки поднимались от основания, между ними находился плоский стол, над ним — механизм с рычагом. На железе виднелись потёртости, засохшие следы краски и тонкая пыль.

Я обошёл пресс. В прежней жизни слово «печатать» означало нажать кнопку, получить лист и выразить недовольство, если аппарат просил заменить картридж. Здесь один лист требовал набрать каждую букву, закрепить набор, нанести краску, положить бумагу и вручную привести в движение железную конструкцию, которая не обещала предупредить об ошибке мигающим значком.

Я взялся за рычаг. Он не подался.

— Заперт? — спросил я.

— Не знаю.

— Климов знает?

— Климов или Рогов.

Прасковья Ивановна назвала двух людей, обладавших в этом доме способностью отвечать на производственные вопросы. Оба отсутствовали. Пресс продолжал молчать с профессиональным достоинством.

Я отпустил рычаг.

— Значит, сегодня мы знакомимся без взаимных обязательств.

— С прессом?

— С ним.

Она посмотрела на железную станину, затем на меня.

— Его вытереть надо.

На этом представление завершилось. Я видел будущее предприятие, возможный доход и оборудование, которое при удаче можно было продать. Прасковья Ивановна видела слой пыли. Её оценка была точнее моей, поскольку пыль уже существовала, а доход пока нет.

У стены находился стол с тёмными пятнами, рядом стояли ёмкости для краски и инструменты. Несколько досок были прислонены к шкафу. На верёвках под потолком висели деревянные зажимы. Я не стал расспрашивать об их назначении. После ответа «Климов знает» новый вопрос не обещал прибавить знаний.

— Мастерская давно не открывалась? — спросил я.

— После похорон Климов приходил два раза. Окна проверял, шкафы запирал. Вчера заходил ненадолго.

— Он оставил распоряжения?

— Мне — нет.

Прасковья Ивановна подошла к окну и проверила задвижку. Затем провела пальцем по раме, посмотрела на пыль и вытерла руку о тряпку. Я понял, что осмотр уже идёт, только проводит его не новый владелец.

Из печатной комнаты мы прошли в небольшое помещение со шкафами. Один был заперт, второй открылся после того, как Прасковья Ивановна указала нужный ключ. Внутри лежали свёртки, деревянные коробки, шнуры и бумага меньшего размера. Я попытался сопоставить содержимое с описью, но быстро отказался. Фраза «принадлежности типографии» позволяла Лапшину передать всё одним пунктом. Теперь этот пункт занимал целую комнату и требовал человека, способного назвать каждую вещь.

Дальше находился бумажный склад. Здесь воздух был прохладнее. Пачки и стопы лежали на широких полках, часть покрывали полотняные чехлы. Верхние листы в одной стопе пожелтели по краям. Я коснулся угла; бумага оказалась плотной и шероховатой.

— Бумагу отсюда несут к прессу? — спросил я.

— Да. А привозят со двора.

Прасковья Ивановна открыла широкую дверь под навес. За ней лежал утоптанный двор. У стены стояли пустые ящики, дальше находились сарай и поленница. Под водосточной трубой земля оставалась влажной, хотя день выдался сухим. С улицы во двор вели большие ворота и калитка.

— Для бумаги открывают ворота, — сказала она. — Припасы вносят через калитку. Зимой снег здесь не складывают. Проезд должен быть свободен.

Я прошёл от двери склада к воротам, оценивая расстояние. Путь был недлинным и достаточно широким для телеги. Бумагу можно было выгружать под навесом, не таская через контору и жилые комнаты. Михаил устроил дело разумно: заказчик входил с улицы, товар — со двора, жильцы пользовались отдельной дверью. Люди, деньги и бумага встречались только там, где встреча приносила пользу.

— А эта дверь? — спросил я, указывая на вход возле поленницы.

— Хозяйственная. Я через неё прихожу.

— Ключ у вас?

— От неё и от кладовой. От конторы, мастерской и бумажного склада ключей у меня нет.

— Вторые на моей связке?

— Большой с круглой головкой — от хозяйственной двери. Малый, тёмный — от кладовой.

Я нашёл оба. На выцветших ярлыках ещё различались надписи. Значит, ночью в моём распоряжении оставались все входы, кроме тех, ключи от которых имел Климов. Система безопасности строилась на железе, памяти и доверии к нескольким людям. Пароля не требовалось. Потеря связки заменяла сразу все возможные ошибки.

— Вы здесь живёте? — спросил я.

— Нет. На соседней улице.

— А ночью в доме остаётся…

— Никого. Теперь — вы.

Она произнесла это буднично, уже открывая хозяйственную дверь. Я задержался во дворе. В большом доме с мастерской, конторой, складом и двумя этажами ночью должен был находиться один человек — я. Климов жил отдельно, Рогов был рассчитан, Егор оставался дома, Прасковья Ивановна уходила после ужина. В прежней жизни одиночество требовало закрыть дверь квартиры. Здесь для него полагалось обойти целое владение и проверить несколько замков.

Я вошёл вслед за Прасковьей Ивановной в жилое крыло. Узкий коридор с крашеным полом вёл к гостиной. В комнате стояли диван, круглый стол, несколько разномастных кресел и шкаф со стеклянными дверцами. Мебель не составляла гарнитура: каждую вещь, по всей видимости, покупали тогда, когда прежняя ломалась или появлялись деньги. На столе лежали огниво, свечные щипцы и два подсвечника.

— В гостиной две свечи, в спальне одна, — сказала Прасковья Ивановна. — Остальные в кладовой. Пока светло, зажигать незачем.

Я посмотрел на окна. Снаружи ещё различались двор и крыша сарая, но дальние углы комнаты уже темнели.

— А если мне понадобится читать вечером?

— Зажжёте свечу.

— Я надеялся на более сложную систему.

— Зачем?

Возразить было трудно. Электрическое освещение приучило меня считать свет свойством комнаты. Здесь свет хранился в кладовой, расходовался по длине свечи и требовал огнива. Прасковья Ивановна не считала такую систему сложной, поскольку знала, где лежат запасные свечи.

Следующая дверь вела в спальню. Сундук уже поставили у стены. Кровать была застелена, возле окна находился умывальник с кувшином и тазом, на спинке стула лежало полотенце. Комната выглядела подготовленной для приезжего, а не для хозяина. Вероятно, различие пока существовало только у меня в голове.

Я проверил оконную задвижку, затем внутренний крючок на двери. Он вошёл в петлю туго, но держался.

— Окно утром откройте, — сказала Прасковья Ивановна. — Комната стояла закрытая. Сегодня я печь не топила. Если ночью станет холодно, одеяло в шкафу.

— А печь я сумею растопить?

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Сегодня не надо.

Ответ не содержал оценки моих способностей, но и уверенности в них не выражал.

— Завтра покажете?

— Покажу. Или сама растоплю, если похолодает.

Так решился первый отопительный вопрос нового владельца. Я мог владеть печью на основании завещания, но пользоваться ею следовало после объяснения Прасковьи Ивановны.

Кухня находилась в конце коридора. Здесь было теплее. На плите стоял накрытый горшок, на столе лежали хлеб и нож. Пахло мясом, луком и дымом. После дорожной еды запах немедленно изменил порядок моих задач.

— Ужин почти готов, — сказала Прасковья Ивановна. — Через полчаса поставлю в гостиной. Горячим будете есть или оставить?

— Горячим.

— Тогда через полчаса.

Никаких дополнительных обещаний еда не потребовала. Среди всего наследства она первой имела понятный срок и назначение.

В кухонной двери появился служащий Лапшина.

— Книги внесены, вещи оставлены в спальне. Извозчик ожидает.

Я достал кошелёк.

— Экипаж оплачен Фёдором Ивановичем, — сказал он. — Мне нужно показать вам доставленные бумаги и получить подтверждение.

Мы вернулись в контору. Книги стояли возле шкафа, папки сложили рядом, личные бумаги лежали на столе Михаила. Служащий перечислил всё по описи: деловые книги, счета, переписку, личные пакеты, дорожную сумку и сундук. Я проверил число книг и связок. За несколько часов общение с Лапшиным успело приучить меня к полезному правилу: когда человек перечисляет имущество, лучше считать вместе с ним. Особенно если ещё утром это имущество принадлежало другому.

— Всё доставлено, — сказал я.

Служащий достал приготовленный лист. Мне требовалось подтвердить получение вещей подписью. Я взял перо, обмакнул его в чернила и на мгновение замер. Полное имя можно было написать обычным почерком, но на документ, вероятно, полагалось поставить привычный росчерк. Служащий стоял рядом и ждал. Я вспомнил подписи на американских бумагах: латинская фамилия, быстрый наклон, длинная последняя линия. Повторить её точно не удалось бы.

Я написал: «Алексей Ветров». Буквы вышли крупнее, чем следовало. В конце я добавил росчерк, который прежде ставил на собственных договорах. Он принадлежал другому имени и другому веку, но выглядел достаточно уверенно.

Служащий взглянул на подпись, промокнул её песком и сложил лист. Ни удивления, ни узнавания на его лице не появилось. Проверку прошёл не почерк, а моя готовность расписаться.

Служащий поклонился и направился к передней.

— Через улицу выходите, — сказала Прасковья Ивановна. — Дворовую дверь я запру.

Служащий послушался без возражений. Через минуту в передней скрипнули петли, потом ключ дважды повернулся в замке. С улицы донёсся голос извозчика, звякнула упряжь, и экипаж уехал. Фёдор Иванович исполнил обязанности до последней связки. Его человек доставил имущество, получил подпись и оставил нового владельца внутри полученного владения. Обратная доставка владельца в перечень услуг не входила.

Прасковья Ивановна вернулась в контору, положила связку ключей на стол и сняла с кольца два ключа.

— Эти мои: хозяйственная дверь и кладовая. Вторые останутся у вас. После ужина уйду через двор. Переднюю и мастерскую проверите сами.

— Во сколько вы приходите утром?

— Обычно в семь. Могу раньше.

Я не знал, во сколько просыпался Алексей, и когда полагалось вставать владельцу типографии. Тело после дороги соглашалось на любое время не раньше полудня. Хозяйство, судя по Прасковье Ивановне, начинало существовать без учёта подобных пожеланий.

— В семь, — сказал я.

— Хорошо.

Она ушла на кухню. Я взял связку и снова прошёл через контору, наборную и печатное помещение. В пустых комнатах стало темнее. Железный пресс выделялся среди мебели тяжёлым силуэтом, кассы вдоль стен уже сливались со шкафами. За дверью бумажного склада я проверил верхний замок.

— Верхний ключом! — крикнула Прасковья Ивановна из жилой части. — Нижний заедает. Без Климова не трогайте.

Я посмотрел на два замка. Рука уже потянулась к нижнему.

— Я именно это и собирался выяснить.

Я выбрал верхний ключ. Он повернулся не сразу. Пришлось прижать дверь коленом, приподнять ручку и повторить попытку. Замок, наконец, закрылся. К утру мне предстояло запомнить, какую дверь следует толкнуть плечом, какую прижать коленом, какой замок нельзя трогать без Климова и через какой вход уйдёт Прасковья Ивановна. Управление имуществом начиналось не с доходов, заказов и нового положения в обществе. Сначала требовалось не запереть себя во дворе и не рассыпать шрифт по полу.

Я вернулся в контору. За окнами серело. На столе Михаила лежали личные бумаги, возле шкафа стояли деловые книги, а в кармане звенели ключи от дома, в котором я ещё не умел открыть половину дверей без подсказки. Из кухни донёсся стук крышки о край горшка. Прасковья Ивановна готовила ужин и через некоторое время уйдёт к себе. Служащий Лапшина уже уехал. Работники типографии не приходили. Ночью здесь оставался только я. Никто пока не требовал от меня напечатать хотя бы один лист. Это меня вполне устраивало.

Из наборной донёсся негромкий шорох. Я остановился посреди конторы и прислушался. Звук повторился, затем что-то царапнуло по дереву и задело один из нижних ящиков. В пустом здании любой шум приобретал лишнюю убедительность. Прасковья Ивановна утверждала, что ночью здесь никого не остаётся, но до ночи ещё было время, а слово «никого» люди нередко употребляли без учёта мышей, соседей и тех, у кого сохранился второй ключ.

Я взял со стола латунный подсвечник. Свечи в нём не было, зато вес позволял не считать предмет исключительно декоративным. Пользоваться им я не собирался. Но осматривать незнакомое помещение с пустыми руками тоже не видел причины.

— Прасковья Ивановна, — позвал я. — В мастерской кто-то ходит.

— Кот, должно быть, — отозвалась она из кухни.

— Здесь живёт кот?

— Он считает, что живёт.

Ответ объяснял спокойствие Прасковьи Ивановны, но не положение самого животного. Я поставил подсвечник ближе к краю стола, где его можно было достать при необходимости, и прошёл в наборную. Серый вечерний свет ещё держался в окнах, однако возле шкафов уже лежали густые тени. Между ножками верстаков что-то двигалось. Сначала показалась широкая полосатая голова, затем плечи и передние лапы. На середину комнаты вышел крупный серо-бурый кот и остановился.

Мы посмотрели друг на друга. Кот не испугался. Не удивился. Не выразил недовольства человеком, обнаруженным на его пути без предварительного уведомления. Он лишь задержал на мне взгляд, словно проверял, соответствую ли я описанию нового владельца. Проверка его не заинтересовала. Он прошёл мимо меня к конторе.

Прасковья Ивановна появилась в дверях, вытирая руки полотенцем.

— Я полагал, что ночью дом остаётся пустым, — сказал я.

— Без людей.

— Полезное уточнение.

— Вы про кота не спрашивали.

— Я пока не составлял опись местного населения.

— Тогда ещё мышей запишите.

Кот тем временем обнюхал ножку стола Михаила, прошёл вдоль шкафа и задержался возле доставленных бумаг. К письмам интереса не проявил. После этого приблизился к моим сапогам и внимательно исследовал дорожную пыль. Документы он признавать не собирался. Запах считал источником более надёжным.

Я не двигался, позволив ему закончить осмотр. Кот приблизился ещё на полшага, затем поднял голову. В его взгляде не было ни дружелюбия, ни враждебности. Только готовность немедленно обозначить границы, если я пойму встречу неправильно.

— Трогать его не следует? — спросил я.

— Не следует.

— Кусается?

— Не дожидается. Лапой достаёт.

Я медленно опустил руку, не протянул её к коту. Тот проследил за движением и остался на месте.

— Значит, отношения строит на ясных условиях.

— Не трогаете — не царапает.

— Достаточно ясных.

Кот отвернулся первым и направился обратно в наборную. По местным правилам это, вероятно, означало, что моё присутствие пока терпимо. Я последовал за ним. Животное остановилось возле железного пресса, село, обернув хвост вокруг лап, и уставилось в узкую щель между шкафом и стеной. Пыльная станина, пустые верстатки и полосатый наблюдатель придавали типографии вид предприятия, которое распустило работников, но сохранило надзор.

— Давно он сюда приходит? — спросил я.

— После вашего отъезда появился. При Михаиле Андреевиче уже ходил.

Алексей этого кота не видел. Значит, хотя бы перед одним существом в доме мне не требовалось изображать узнавание. Оно судило меня только по нынешнему поведению и пока не нашло оснований для немедленного выселения.

— Михаил Андреевич его кормил?

— Иногда.

— А вы?

— Если остаётся молоко или обрезок.

— Он приходит за едой или держит здесь мышей?

— Мышей ловит. Еду он и без нас найдёт.

Прасковья Ивановна сказала это без особой теплоты, однако роль кота в хозяйстве обозначила точно. Он не был любимцем, которого забыли включить в завещание. Он оказывал услугу без договора, жалованья и признания хозяйской власти. Для первого дня знакомства с местным устройством подобная форма отношений уже не казалась необычной. Прасковья Ивановна ушла на кухню и вернулась с небольшим кусочком мяса. Положила его у стены, не подзывая кота.

Тот услышал её шаги, но даже головы не повернул.

— При нас не подойдёт? — спросил я.

— Подойдёт, когда решит.

— Значит, предложение принято к рассмотрению.

— Есть захочет — съест.

— Это и означает принятие к рассмотрению.

Прасковья Ивановна посмотрела на меня.

— Нет. Это означает: подойдёт, если есть захочет.

В её толковании мотивов отсутствовали лишние уровни. Кот хотел есть, мышь хотела спастись, дверь требовалось закрыть. Остальные объяснения только отнимали время у ужина. Я отошёл к верстатке и осмотрел закрытые ящики, не касаясь их. Прасковья Ивановна тоже отвернулась. Через несколько секунд я краем глаза заметил движение. Кот подошёл к мясу, прижал его лапой к полу и начал есть. Я повернул голову. Кот сразу перестал жевать и посмотрел на меня.

— Понял, — сказал я. — Контроль со стороны заказчика мешает исполнению. Кличка у него есть?

— Разные давали. Ни на одну не идёт.

— Тогда незачем выбирать новую.

Кот прошёл к прессу, запрыгнул на низкую деревянную подставку и сел спиной ко мне.

— Как он выходит, если двери закрыты?

— Через сарай. Там лаз под доской.

— Его закрывать не надо?

— Надо будет — Климов скажет. Пока кот ходит, мышей меньше.

Ещё один вход, о котором я не знал. Правда, предназначался он для существа, не способного вынести деловые книги или мешок серебра. В перечне угроз кот находился значительно ниже человека со вторым ключом.

— Хорошо. Лаз оставим ему.

Прасковья Ивановна ничего не ответила. Вероятно, считала, что совпадение моих решений с кошачьими не относится к хозяйственным достижениям.

— Ужин готов, Алексей Николаевич.

Я взял ключи и пошёл за ней. В гостиной Прасковья Ивановна поставила передо мной глубокую тарелку, положила рядом хлеб и придвинула подсвечник к свободному краю стола. Мясо разварилось, лук почти исчез в густом соусе. После дорожной еды всё это не требовало ни изучения документов, ни знания местных обычаев. Я снял сюртук, повесил его на спинку кресла и взял ложку.

Прасковья Ивановна постояла рядом, но следила не за моим аппетитом. Она проверила, устойчиво ли стоит подсвечник, поправила под ним жестяной кружок и переложила свечные щипцы так, чтобы я не задел их рукавом. Свечу пока не зажигала. В окнах ещё сохранялся серый вечерний свет, хотя дальние углы комнаты уже исчезли.

— Посуду оставьте здесь, — сказала она. — Утром уберу.

Я попробовал мясо. Оно оказалось горячим и настолько своевременным, что на несколько минут все остальные обстоятельства потеряли прежнюю срочность. Смерть в другом столетии, чужое тело, дом, типография и двести десять рублей серебром могли подождать, пока я доем. Желудок впервые за день получил задачу, с которой справлялся без моей помощи. Я опустошил тарелку и вытер её хлебом.

Тело после дороги уже соглашалось только на кровать, но голова продолжала искать перечень действий, после которого день можно было бы хотя бы условно закрыть. В прежней жизни такой перечень находился в телефоне, распределял задачи по срокам и напоминал о них до тех пор, пока я не выполнял дело или не отключал уведомления. Здесь уведомления лежали в перевязанных тесьмой книгах и могли молчать годами.

Прасковья Ивановна унесла горшок на кухню. Вернулась уже в тёмной накидке, с корзиной в руке.

Я поднялся и надел сюртук.

— Хозяйственную дверь вы закроете снаружи?

— Закрою. Второй ключ у вас.

Прасковья Ивановна направилась к выходу во двор. У двери задержалась.

— Переднюю после меня проверьте. И свечу из конторы в спальню не несите, если сначала не погасите ту, что там.

— Двух открытых огней без необходимости не будет.

Прасковья Ивановна кивнула. Сегодня мы впервые пришли к согласию по вопросу, где ни один из нас не представлял интересы кота.

— До завтра, Алексей Николаевич.

— До завтра, Прасковья Ивановна.

Она вышла. Дверь закрылась, ключ повернулся в наружном замке. Через несколько секунд её шаги пересекли двор, скрипнула калитка, затем стало тихо.

Я не спешил уходить от двери. Проверил ручку, внутреннюю задвижку и свой ключ. Всё держалось. После этого прошёл через жилой коридор в переднюю. Верхний замок закрылся сразу. Нижний сначала отверг ключ, потом принял его, но поворачиваться не пожелал. Я прижал дверь плечом и повторил попытку. Замок издал тяжёлый щелчок.

Я прошёл в контору, затем в наборную. Проверил дверь бумажного склада, рабочий вход и окно, возле которого Прасковья Ивановна днём вытирала пыль. Верхний замок склада был закрыт. Нижний я не трогал. Способность учиться на чужом предупреждении не выглядела выдающимся достижением, но за первый день следовало ценить и её.

Кота нигде не было. Он либо вышел через лаз под сараем, либо находился в темноте и считал, что моё вечернее обходное движение не заслуживает внимания. Обе возможности меня устраивали. Я вернулся в контору.

Дом после ухода Прасковьи не стал беззвучным. Дерево потрескивало, где-то в стене шуршало, во дворе изредка постукивала доска. С улицы доносились скрипы колёс позднего экипажа, голоса прохожих и лай собаки. Каждый звук имел обычную причину, хотя я пока не знал, где именно эта причина находилась.

Настороженность в незнакомом доме была полезна. Воображение — значительно меньше. Оно уже предлагало второго владельца ключей, забытого родственника, ночного заказчика и мышь, способную вынести приходную книгу по частям. Я оставил версии без развития и зажёг свечу.

Огниво потребовало нескольких попыток. Первая искра исчезла, вторая зацепила трут, но погасла, пока я подносил его к фитилю. На третьей свече удалось объяснить, что от неё требуется. Пламя поднялось, задрожало и осветило лишь стол и ближайшую часть комнаты.

В прежней жизни свет включался сразу и заполнял помещение до тех пор, пока не перегорала лампа или не приходил счёт. Здесь его приходилось добывать вручную, охранять от сквозняка и время от времени обслуживать щипцами. Даже темнота требовала постоянного участия владельца. Я поставил подсвечник на стол Михаила.

Деловые книги, доставленные Лапшиным, стояли возле шкафа. Личные бумаги лежали отдельно. За несколько часов они успели превратиться из имущества покойного в мои единственные источники сведений. Люди, способные дать объяснения, либо умерли, либо знали только свою часть. Бумаги хотя бы не удивлялись вопросам.

Я начал с конторских книг. Первая оказалась приходной, вторая расходной. На корешках стояли годы, на страницах — имена, суммы, краткие назначения платежей. Почерк Михаила Андреевича был ровнее почерка Алексея, но читать при одной свече всё равно приходилось медленно. Цифры я разбирал быстрее слов. Они были единственной частью столетия, не требовавшей перевода. Доходы. Расходы. Бумага. Краска. Починка. Жалованье.

Отдельные суммы ничего не объясняли без сравнения их с другими, но порядок их написания уже становился виден. Типография при Михаиле Андреевича действительно работала. Деньги приходили от заказчиков и почти сразу тратились на материалы, людей и дом. Иногда между этими событиями оставался остаток. Иногда — на странице книги была только аккуратно проведённая черта. Я перевернул несколько страниц и закрыл книгу.

Полный разбор занял бы не один вечер. Сейчас мне требовалось установить срочное: кому должны заплатить завтра, какой заказ просрочен и ждёт ли утром у двери человек с правом забрать часть имущества. Лапшин утверждал, что заказы исполнены, а работники рассчитаны или отпущены. Его словам я доверял больше, чем своему умению за один вечер понять бухгалтерию 1841 года. Значит, немедленной производственной катастрофы в книгах не было.

Я отложил их в сторону. Следующая папка содержала счета и расписки. Часть относилась к прошлому году, часть — к нынешнему. Некоторые листы были погашены пометками Михаила, другие просто лежали один за другим. Я прочёл несколько верхних строк, но ничего, что требовало бы немедленно бежать по ночному городу с мешком серебра, не нашёл. Это не означало, что долгов не существовало. Это означало только, что они не лежали сверху с удобной надписью.

В прежней жизни проблема тоже редко называла себя правильно. Обычно она приходила под именем «небольшая задержка», «временный кассовый разрыв» или «партнёр, с которым надо отдельно поговорить». Бумаги Михаила держались старомоднее, но принцип сохраняли. Я сделал на чистом листе три короткие пометки: «Дом. Типография. Личные бумаги». Под первыми двумя оставил место. Третью строку подчеркнул и посмотрел на стопку писем.

Именно личные бумаги могли объяснить, зачем Михаил вызвал племянника из Америки. Письмо в карете говорило о болезни, встрече и делах, которые следовало привести в порядок. Дом и типография уже были переданы по завещанию. Если Михаил имел в виду только имущество, Лапшин справился бы с объяснением без всякой тайны.

Следовательно, оставалось нечто, чего душеприказчик не знал. Или нечто, что существовало только в надежде Михаила успеть поговорить лично. Я разложил письма по размеру, не вскрывая их. Одни находились в конвертах, другие были сложены и перевязаны лентами. Встречались деловые записки, приглашения, короткие ответы. Часть адресовали Михаилу Андреевичу, несколько — просто Михаилу Ветрову. Некоторые подписи я не мог разобрать.

На дне стопки лежала связка старых писем, перехваченная выцветшей лентой. Я видел её у Лапшина. Тогда она отличалась от остальных бумаг лишь возрастом и тем, что душеприказчик отдельно подчеркнул: частную переписку он не читал. На связке не было записки Михаила, распоряжения или имени человека, которому её следовало передать. Только лента. Я положил связку перед собой и не сразу коснулся узла. Деловые книги перешли ко мне вместе с предприятием. Бумаги на дом — вместе с домом. Право читать чужую переписку выглядело менее ясным. Наследство давало доступ к ящику, но не обязательно право на каждую мысль, которую умерший сохранил внутри.

В прежней жизни после смерти человека родственники получали телефон, компьютер и пароли, записанные в блокноте. За несколькими значками открывались разговоры, фотографии и письма, которые покойный никогда не собирался показывать наследникам. Здесь пароль заменяла лента. Она не могла запретить чтение и потому целиком полагалась на характер человека за столом. С моим характером она была знакома меньше часа.

Если внутри находилась обычная личная переписка, любопытство не давало мне права читать её до конца. Если Михаил спрятал здесь объяснение вызова, отказ заглянуть стал бы удобной нравственностью за чужой счёт. Я мог сохранить собственную деликатность и пропустить обязанность, ради которой Алексей пересёк океан. Нужно было установить предмет.

Я решил прочесть начало верхнего письма. Не больше, чем потребуется, чтобы понять, относится ли оно к наследству, неоконченному делу или частной жизни Михаила. Лента затянулась туго. Я поддел узел ногтем, осторожно ослабил и положил ленту на стол. Верхний лист был сложен несколько раз. Бумага пожелтела, сгибы сделались мягкими, след сургуча потемнел. Чернила побурели, но почерк оставался крупным и уверенным. Автор писал не на ходу и не экономил место. Я придвинул свечу.

«Милостивый государь Михаил Андреевич! Я вновь полагаюсь на Вашу преданность и на слово, данное Вами сохранить всё до конца жизни. Умоляю Вас: никому не рассказывайте о той ночи. Особенно моему мужу и детям. Ни теперь, ни через годы, ни перед самой смертью…»

Я остановился. Женщина. Муж. Дети. Ночь, о которой нельзя говорить. Преданность Михаила и обещание молчать до конца жизни. Самая очевидная версия сложилась быстро и не потребовала знакомства с губернскими порядками. Михаил хранил письма замужней женщины. Она знала о его преданности, доверяла ему тайну и требовала скрыть случившееся от собственной семьи. Любовная история? Похоже. Тайная и, судя по сроку обещания, не особенно счастливая.

Я откинулся на спинку кресла. Дом оставался пуст. Читать дальше мне никто не запрещал. Именно поэтому продолжать стало неловко. Михаил умер. Женщина из письма, вероятно, тоже принадлежала далёкому прошлому. Ни один из них уже не мог возразить, объяснить выражение или попросить закрыть лист. Мне достались не только имущество человека. Мне досталось право случайно узнать то, что он предпочёл не рассказывать при жизни. Право выглядело сомнительно.

Я посмотрел на лежавшие рядом конторские книги. Они сообщали о бумаге, краске, жалованье и платежах. Там каждый вопрос имел законное основание. Письмо отвечало на вопрос, которого я пока не задавал, и делало это слишком охотно. Тем не менее, именно такая тайна могла быть тем самым обстоятельством, которое Михаил собирался объяснить лично. Возможно, он хотел уничтожить письма. Возможно, вернуть их семье женщины. Возможно, просто не успел перебрать собственный стол. Четыре версии. Ни одного факта.

Я снова прочёл первые строки. Слово «преданность» позволяло считать связь личной. Обещание молчать до смерти делало её опасной. Упоминание мужа и детей не оставляло сомнений, что огласка могла задеть живых людей. Любопытство уже получило достаточно пищи и пыталось представиться ответственностью. Я знал этот приём. В прежней жизни человек часто объяснял желание узнать чужую тайну заботой, необходимостью принять решение или стремлением разобраться до конца. Формулировка становилась благороднее, мотив оставался прежним. Но и закрыть письмо после первого абзаца, возможно, означало оставить без ответа единственный вопрос, ради которого Михаил вызвал Алексея домой.

Я положил ладонь на следующий сгиб. В конторе было тихо. За стеной потрескивало дерево. На улице прошёл человек; его шаги приблизились к дому. Свеча горела спокойно, бумаги лежали тремя аккуратными стопками, ключи находились возле локтя. На несколько минут возникла видимость, что всё подчиняется установленному мной порядку. Требовалось лишь дочитать письмо и решить, куда его положить. Я расправил следующий сгиб. В переднюю дверь постучали. Не робко и не наугад. Три тяжёлых удара прозвучали уверенно. Нежданный гость явно знал, что хозяин уже вернулся.