Глава 7

Первый удар я ещё мог принять за шум с улицы. После второго стекло в шкафу дрогнуло, а третий удар был спокойным и уверенным — он не просил открыть дверь, а как будто говорил, что её нужно открыть. Я подождал. Человек за дверью тоже подождал, затем повторил всю последовательность с теми же промежутками.

Я сложил письмо и положил его поверх остальных. Завязать ленту с первого раза не удалось: пальцы торопились, узел затягивался не там, где требовалось, а стук уже раздался в третий раз. Я обмотал ленту вокруг связки, взял подсвечник и вышел из кабинета. Прихватил с собой и дядины любовные письма. Зачем понёс их с собой, я и сам не понял. Оставлять раскрытое письмо на столе не хотелось, хотя между столом и наружной дверью находились две комнаты, коридор и несколько замков. Видимо, нескольких строк о тайной встрече и обманутом муже хватило, чтобы бумага перестала казаться обычной.

В передней пламя свечи вытянулось от сквозняка. Я поставил подсвечник на полку у зеркала и занялся нижним замком. Прасковья Ивановна не обманула: ключ вошёл, повернулся на четверть оборота и остановился. Пришлось прижать дверь плечом, поднять ручку и повторить всё сначала. За дверью молчали. Посетитель терпеливо ждал, пока новый хозяин освоит собственный дом.

— Кто там? — спросил я.

— Алексей Николаевич Ветров?

Голос был мужской, низкий. Я отодвинул задвижку, справился с замком и приоткрыл дверь. На крыльце стоял плотный мужчина в тёмной накидке. Шляпу он держал в левой руке, под правой находилась кожаная папка. Свет падал на широкое лицо, русые бакенбарды и тяжёлый подбородок. Посетитель не приблизился к порогу и не пытался заглянуть мне за плечо.

— Алексей Николаевич Ветров, — сказал я.

Мужчина поклонился.

— Парамон Ильич Хлудов, купец. Прошу простить поздний час. Но я должен предупредить вас, Алексей Николаевич: если обязательство Михаила Андреевича не будет исполнено, дом и типография пойдут в продажу.

Для первого знакомства начало было сильным. Приветствие заняло одну фразу, угроза — следующую. Парамон Ильич не тратил время на создание расположения и сразу показал, чем закончится разговор, если я окажусь недостаточно понятлив.

— Вы уверены, что пришли по верному адресу? — спросил я.

— Уверен.

— Тогда вам известно обо мне больше, чем мне о вас. О каком обязательстве идёт речь?

Парамон Ильич немного изменился в лице. Не удивился и не смутился, а стал внимательнее.

— Михаил Андреевич вам не сообщил?

— Михаил Андреевич умер до моего приезда.

Хлудов посмотрел на письма в моей руке, затем снова на меня. Я невольно сунул письма под мышку.

— У меня есть бумага, — сказал он.

— Это уже лучше. Бумага обычно объясняет угрозу лучше человека.

— Она не угрожает. На ней записано обязательство.

— Тем более следует её прочесть.

Я открыл дверь шире. Хлудов не двинулся.

— Прошу войти, Парамон Ильич.

— Не желал бы стеснять вас в первый вечер.

— Вы собираетесь продать дом, в котором я провёл меньше трёх часов. После такого вступления стеснение едва ли остаётся главной опасностью.

Парамон Ильич снова поклонился, переступил порог и тщательно вытер сапоги о половик. В доме Хлудов остановился, ожидая дальнейшего приглашения. Накидку он не снял и шляпу не отдал, поскольку отдавать её было некому. Впервые отсутствие прислуги создало неудобство не для меня.

Я взял подсвечник.

— Пройдёмте в кабинет. Там будет удобнее.

Хлудов последовал за мной. Шёл он неторопливо, не осматривался и не задавал вопросов о доме. Чужое имущество интересовало его явно не видом, а ценой и подписью под нею. Мы миновали гостиную и вошли в коридор. Возле поворота к кабинету я почувствовал, что лента на письмах сползла и касается пальцев. Только тогда до меня дошло, что связка всё ещё находится у меня под мышкой.

Нести любовную переписку покойного дяди на разговор с человеком, пришедшим продавать его дом, представлялось излишней широтой повестки. Возвращаться в кабинет и укладывать письма при Хлудове на прежнее место было ещё хуже. На стене возле меня висела полка с несколькими книгами и старыми папками. Я остановился, раздвинул два толстых тома и задвинул связку в образовавшийся промежуток до самой стены.

Хлудов терпеливо ждал. Я поправил книги, закрыв ими ленту, и продолжил путь. Письма исчезли среди старых корешков настолько удачно, что уже через несколько шагов мне пришлось мысленно отметить место: третья полка от пола, справа от тёмной папки. В доме оказалось достаточно укромных углов, чтобы прятать семейные тайны, и ни одного места, где можно было бы спрятать железный пресс.

В кабинете горела оставленная свеча. Я поставил рядом с ней второй подсвечник и указал Хлудову на кресло перед столом. Он дождался, пока я сяду, затем опустился напротив, положил шляпу на колени и водрузил сверху кожаную папку. Кресло под ним негромко скрипнуло.

— Теперь, Парамон Ильич, начнём с начала. Вы пришли сообщить, что я могу лишиться дома.

— Пришёл предупредить, чтобы до этого не дошло.

— Различие существенное. Что требуется сделать?

— Исполнить обязательство Михаила Андреевича.

— О котором я ничего не знаю.

— Потому и показываю бумагу.

Он развязал тесёмки на папке. Пальцы у него были широкие, с гладкими ногтями и тёмными волосками на суставах. Узел поддался сразу. Парамон Ильич явно имел дело с этой папкой чаще, чем я со своими ключами.

— Вы быстро узнали о моём приезде, — сказал я.

— Узнал вовремя.

— Это ответ на другой вопрос.

— Я пришёл не затем, чтобы перечислять городские разговоры.

Источник известия он отдавать не собирался. Можно было настаивать, но переговоры редко выигрывали от вопроса, ответ на который пока ничего не менял. Хлудов сидел передо мной, бумага лежала в его папке, а имя человека, сообщившего ему о моём приезде, не уменьшало ни угрозу, ни её возможную цену.

— Хорошо, — сказал я. — Показывайте.

— Алексей Николаевич, прежде хочу услышать одно.

— Что именно?

— Намерены ли вы отвечать по делам Михаила Андреевича?

Вопрос был устроен удачно. Ответь я «да» — и признаю обязательство, содержания которого не видел. Ответь «нет» — и Хлудов получит подтверждение, что поздний визит оправдан, а разговаривать со мной бесполезно. Парамон Ильич, возможно, не проводил обучающих семинаров по переговорам, но развилки строил чисто.

— Я намерен отвечать за то, что получил по наследству, — сказал я. — После того, как узнаю, что именно получил.

— Дом получили?

— Сегодня.

— Типографию?

— Вместе с домом.

— Бумаги Михаила Андреевича?

— Часть лежит передо мной, часть я ещё не открыл.

— Значит, обязательство тоже получили.

— Пока я получил лишь ваше слово о нём.

Хлудов не обиделся. Он вынул из папки сложенный лист и положил ладонь сверху.

— Михаил Андреевич занял у меня деньги.

— Сколько?

— Тысячу восемьсот рублей серебром.

Сумма не потребовала пересчёта. В мешке, который передал Лапшин, находилось двести десять рублей. Даже без процентов между этими числами лежала пропасть, через которую нельзя было перекинуть несколько удачных фраз.

— Когда? — спросил я.

— Два года назад.

— На какой срок?

— До первого августа нынешнего года.

— Долг просрочен.

— Да.

— Проценты?

— Шесть на сто в год.

Хлудов отвечал без нажима. Каждый раз он сообщал только то, о чём я спрашивал, и ждал следующего вопроса. Он не пытался напугать меня суммой. Сумма прекрасно справлялась сама.

— Михаил Андреевич оставил вам расписку?

— Крепостное заёмное письмо.

— Только его?

Парамон Ильич приподнял второй край папки.

— И закладную крепость на этот дом.

Я посмотрел на стены кабинета. За одной находилась контора, за другой начинался коридор, ведущий к жилым комнатам. Дальше стояла пустая мастерская с прессом, который ещё недавно казался главным имуществом. Теперь выяснилось, что пресс был частью ответа на чужой вопрос.

— Что именно входит в заклад? — спросил я.

— Дом, двор, жилое крыло и типография с главным имуществом при ней.

— Пресс?

— В описи.

— Кассы?

— В описи.

— Шрифты?

— Там же.

— Вы пришли забирать их сегодня?

Хлудов нахмурился.

— Самовольно я из вашего дома ничего не возьму, Алексей Николаевич.

Он впервые подчеркнул слово «вашего». Не из вежливости. Парамон Ильич отделял то, что принадлежало мне сейчас, от того, что мог получить по закону после взыскания.

— Тогда чего вы хотите сегодня?

— Убедиться, что наследник приехал, знает о долге и не распорядится заложенным имуществом прежде, чем мы договоримся.

— Первого вы уже добились. Со вторым только что закончили. Для третьего придётся объяснить, какие намерения вы мне приписываете.

— Я вас не знаю.

— Это взаимно.

— Потому и пришёл.

В его логике не было личной неприязни. Незнакомый наследник вернулся из Америки, получил дом и мог за одну ночь продать движимое имущество, заложить его вторично или уехать. Хлудов не обвинял меня ни в одном из этих намерений. Он просто не видел причины заранее считать меня порядочным. С деловой точки зрения подход был неприятный, но знакомый.

— Допустим, я завтра вывезу пресс, — сказал я. — Что вы сделаете?

— Обращусь куда следует.

— И вернёте его?

— Верну стоимость.

— Через суд?

— Если вы вынудите.

— Значит, в данный момент вы не требуете немедленно освободить дом.

— Я требую исполнить обязательство.

— Срок?

— Уже вышел.

— Я спрашиваю, сколько времени вы даёте мне на ответ.

Хлудов провёл большим пальцем по краю сложенного листа.

— До ответа мы ещё не дошли.

— Мы сидим за моим столом, между нами лежит папка, и вы начали разговор с продажи дома. Мне казалось, ответ интересует вас с самого порога.

— Меня интересует ясность. Вы видели бумагу?

— Нет.

— Тогда сначала посмотрите.

Он развернул лист, повернул его ко мне и придвинул через стол. Бумага остановилась возле моей руки. Чернила побурели, на нижнем сгибе темнели подписи и отметки. В верхней строке стояло имя Михаила Андреевича Ветрова, следом — имя Парамона Ильича Хлудова. Я наклонился ближе. При одной свече строки сливались, и Хлудов без просьбы подвинул второй подсвечник. Теперь я различил сумму: тысяча восемьсот рублей серебром. Рядом были обозначены шесть процентов и срок — первое августа 1841 года.

Ниже начиналось описание заложенного имущества. Я прочёл слова «городской дом», затем «типография», «двор» и «жилое строение». Железный пресс, наборные кассы и прочий инвентарь шли отдельной описью. В самом низу стояли подписи. Хлудов убрал ладонь с бумаги и откинулся в кресле. Он больше не торопил меня. Угроза, произнесённая у двери, получила сумму, срок и имущество. Под моими пальцами лежал документ, по которому стол, кабинет, мастерская и дом могли пойти в продажу.

Я дочитал описание имущества до конца, вернулся к сумме и ещё раз проверил дату. Цифры не изменились. Тысяча восемьсот рублей серебром, шесть процентов, срок — первое августа. В прежней жизни после третьего просмотра неприятного договора обычно находился пункт, который не заметили юристы, или хотя бы человек, которому можно было позвонить и поручить поиски такого пункта. Здесь юристом на ближайшее утро назначался Лапшин, телефона не имелось, а Хлудов сидел напротив и терпеливо следил, как я знакомлюсь со стоимостью собственного наследства.

Я осторожно отодвинул лист.

— Вы сказали, что пришли предупредить, чтобы до продажи не дошло.

— Сказал.

— Значит, кроме немедленной уплаты вы допускаете другой исход.

Хлудов не ответил сразу. Он взял бумагу, сложил её, провёл пальцем по краю, выравнивая лист. До этой минуты он сообщал о долге охотно и точно. Теперь вопрос впервые коснулся чего-то, что не было записано в заёмном письме.

— Допускаю, — сказал он.

— Какой?

— Михаил Андреевич должен был с вами поговорить.

— Михаил Андреевич много чего должен был сделать до моего приезда. Смерть оказалась сильнее его намерений.

Хлудов поднял на меня глаза. Упоминание смерти не смягчило его, но заставило немного ослабить пальцы на бумаге.

— Мы с ним говорили о моей дочери, — произнёс он.

Я подождал продолжения. Парамон Ильич тоже помолчал, видимо полагая, что одной дочери уже достаточно, чтобы я понял предложение. Между нами стояли две свечи, лежало крепостное заёмное письмо, и находилась невидимая молодая женщина, которую отец ввёл в разговор сразу после закладной крепости.

— Как зовут вашу дочь? — спросил я.

— Анфиса Парамоновна.

— Михаил Андреевич был с ней знаком?

— Разумеется.

— И какое отношение Анфиса Парамоновна имеет к его долгу?

Хлудов положил сложенный лист на папку.

— Прямого отношения не имеет.

— Это обнадёживает.

— Михаил Андреевич обещал познакомить вас после возвращения.

— Только познакомить?

— А что ещё он мог обещать за взрослого человека?

Вопрос прозвучал резко, однако ответ мне понравился больше самого замысла. Хлудов по крайней мере не утверждал, будто Михаил распорядился моей женитьбой вместе с домом и типографией. У покойного дяди имелись широкие представления о наследстве, но до передачи племянника по описи он не дошёл.

— Предположим, мы познакомились бы, — сказал я. — Что дальше?

— Дальше вы сами бы увидели.

— Парамон Ильич, вы начали этот вечер с продажи дома. Не заставляйте меня теперь угадывать середину предложения.

Он посмотрел на меня хмуро, но сдержался. Незнакомому дворянину купец мог предъявить долговую бумагу, однако говорить с ним как с приказчиком не собирался. Вежливость Хлудова не делала его мягче. Она лишь не позволяла давлению терять приличную форму.

— Если бы вы с Анфисой Парамоновной пришлись друг другу по сердцу, и дело дошло до добровольного брака, — сказал он, — я дал бы этот долг за нею в приданое. Заёмное письмо вернул бы вам. Закладную освободил.

Я посмотрел сначала на Хлудова, затем на папку у него на коленях. Предложение было составлено просто: я получал жену, дом и отсутствие долга; Хлудов — зятя-дворянина и устроенную дочь. В прежней жизни такую сделку непременно назвали бы объединением интересов двух сторон. Внизу презентации мелким шрифтом пришлось бы указать, что одна из сторон является человеком и в переговорах не участвует.

— Анфиса Парамоновна знает о вашем соглашении с Михаилом Андреевичем?

— О долге — нет.

— А о том, что его собирались включить в её приданое?

— Нет.

— Обо мне?

— Знает, что племянник Михаила Андреевича жил в Америке. Более ей знать было незачем, пока вы не приехали.

Он ответил без смущения. Хлудов не считал, что обманывает дочь. По его логике замысел ещё не стал событием, а значит, сообщать о нём было рано. Сначала следовало привезти предполагаемого жениха из-за океана, проверить, не исчезнет ли он вместе с заложенным прессом, и только после этого тревожить Анфису Парамоновну семейными новостями.

— Вы предлагаете мне познакомиться с вашей дочерью, зная, что отказ оставит меня без дома.

— Я вам отказом не угрожаю. Долг существует отдельно.

— Пока вы не поставили их рядом.

— Я поставил рядом два выхода.

— Один из них — заплатить деньги, которых у меня нет. Другой — жениться на женщине, которой вы не рассказали, почему я появился в её гостиной. Выходы стоят довольно близко.

Хлудов нахмурился. Большим пальцем он несколько раз провёл по тесьме папки, но взгляда не отвёл.

— Анфиса не товар, Алексей Николаевич.

— Я этого и не говорил.

— Тогда не говорите так, словно я меняю её на заёмное письмо.

— Я говорю о том, как это выглядит с моего места.

— А с моего места вы получили имущество, купленное на мои деньги, и сразу объявили себя оскорблённым тем, что я предложил вам достойную невесту.

Он впервые произнёс длинную фразу. В ней слышалось не только раздражение кредитора. До этой минуты Хлудов защищал бумагу, срок и имущество; теперь защищал дочь, хотя я ещё не сказал о ней ни одного дурного слова.

— Я не оскорблён предложением познакомиться с Анфисой Парамоновной, — сказал я. — Я отказываюсь обещать женитьбу ради сохранения дома.

— Вы её не видели.

— Именно поэтому не могу ни соглашаться, ни отказывать ей.

— Михаил Андреевич полагал, что вы можете подойти друг другу.

— Михаил Андреевич имел возможность объяснить мне свои соображения. Не объяснил.

— Не успел.

— Значит, придётся обойтись без его уверенности.

Хлудов откинулся на спинку кресла. Дерево снова скрипнуло под его весом. Я ожидал, что он уберёт бумаги, наденет перчатки и вернётся к продаже дома, но Парамон Ильич не торопился. Отказ не удивил его. Возможно, он заранее считал его наиболее вероятным и теперь проверял, не последует ли за нравственной речью более практичное предложение.

— Стало быть, жениться не желаете, — сказал он.

— Чтобы погасить долг — не желаю.

— Тысяча восемьсот рублей для вас небольшие деньги?

— Напротив. Достаточно большие, чтобы не позволять им выбирать мне жену.

— В Америке, видно, всё иначе.

— В Америке деньги тоже любят участвовать в браках. Они вообще общительны и редко пропускают семейные дела.

Хлудов едва заметно повёл бровью. Это могло быть началом улыбки, но он не позволил ей развиться.

— Только там, должно быть, отцы дочерей не спрашивают, что будет с ними после свадьбы.

— Спрашивают. Иногда даже у самих дочерей.

— Я знаю свою дочь.

— Не сомневаюсь.

— И знаю, что ей требуется.

— А чего она хочет?

Хлудов перестал гладить тесьму.

— У неё есть дом, состояние и отец.

— Это ответ на другой вопрос.

Он посмотрел на меня так же, как недавно я смотрел на него после слов об источнике известия. Мы оба умели не отвечать, когда предмет разговора становился неудобным. Разница состояла в том, что Парамон Ильич считал молчание достаточным доказательством своей правоты, а я привык воспринимать его как место, где скрывается настоящий интерес.

— Что вы хотите получить от этого брака? — спросил я.

— Я уже сказал.

— Вы сказали, что простите долг.

— Погашу его приданым.

— Это способ. Я спрашиваю о цели.

Хлудов подался вперёд.

— Не учите меня говорить, Алексей Николаевич.

— Не стану. Но вы пришли за деньгами и сами заговорили о дочери. Если вам нужны только тысяча восемьсот рублей, Анфиса Парамоновна в этом кабинете лишняя.

Он молчал так долго, что я услышал, как в одной из свечей потрескивает фитиль. За дверью по коридору прошёл лёгкий сквозняк; пламя наклонилось, тени от бумаг вытянулись к краю стола. Хлудов снял ладонь с папки и положил обе руки на колени.

— Моя дочь не лишняя, — сказал он.

— Тогда дело не только в долге.

— Не только.

Эти два слова изменили разговор больше, чем всё заёмное письмо. Парамон Ильич перестал защищать условие и впервые признал причину, по которой оно появилось. Деньги давали ему власть над домом Михаила, но женитьба интересовала его не как особенно изящный способ взыскания.

— Анфиса Парамоновна обеспечена? — спросил я.

— Обеспечена.

— Приданое будет значительным и без этого долга?

— Будет.

— Значит, вам нужен не человек, которого можно купить приданым.

— Мне вообще не нужен купленный человек.

— Но вы предлагаете ему начать с прощённого долга.

— Я предлагаю человеку получить жену, за которую мне не придётся краснеть.

— А ей что получить?

Хлудов сжал губы. Вопрос ему не понравился, но он всё-таки ответил:

— Мужа, который не промотает её деньги, не станет держать за дурочку и не побоится взять купеческую дочь.

Теперь передо мной был не кредитор с необычным способом расчёта, а отец, составивший для будущего зятя короткий перечень требований. Он не говорил о нежности, согласии характеров или счастье. Эти слова были слишком неопределёнными и не поддавались проверке. Хлудову требовался человек с положением, средствами и достаточным достоинством, чтобы дочь после брака не оказалась платой за собственное приданое.

— Почему именно я? — спросил я.

— Михаил Андреевич вас предложил.

— Он предложил знакомство.

— Другого я и не утверждаю.

— Но долг вы готовы погасить только после брака.

— После добровольного брака.

Хлудов произнёс последнее слово с нажимом. Он не собирался тащить дочь к венцу и не позволял мне изображать его торговцем людьми. В его представлении всё было устроено честно: молодые знакомились, принимали решение, а отец создавал условия, при которых нужное решение оказывалось особенно выгодным. Нравственная граница проходила для него не там, где проходила для меня.

— Положим, я познакомлюсь с Анфисой Парамоновной и мы не подойдём друг другу, — сказал я. — Что тогда?

— Тогда заплатите долг.

— И дом останется у меня?

— Если заплатите.

— А ваша задача останется нерешённой.

— Это уже не ваше дело.

— Вы сделали её моим делом, когда принесли сюда вместе с закладной.

Хлудов снова нахмурился, но возражать не стал.

— Есть третий путь, — сказал я.

Парамон Ильич посмотрел на папку, будто проверяя, не появился ли среди бумаг ещё один документ.

— Какой?

— Анфиса Парамоновна выходит замуж не за меня.

— С этим она и без вас справится.

— Тогда почему вы обсуждаете её брак с человеком, которого впервые увидели сегодня?

Он ничего не ответил. Я продолжил, пока молчание работало на меня.

— Вам нужен достойный муж для дочери. Мне нужно сохранить дом и типографию. Вы решили соединить обе задачи одним браком. Но соединить их можно иначе.

— Вы найдёте ей мужа?

Вопрос прозвучал почти оскорбительно. Хлудов не рассмеялся, но посмотрел на меня так, будто я предложил погасить долг хорошей погодой на следующей неделе.

— Я предлагаю найти человека, с которым она сама согласится связать жизнь.

— В три дня?

— О трёх днях я не говорил.

— До суда будете искать?

— До суда у нас есть время, если вы не начнёте взыскание завтра.

Хлудов покачал головой.

— Вы приехали вечером, узнали о долге ночью и уже взялись устраивать чужую семью.

— Я привык сначала искать решение, а уже после проверять, насколько оно неудобно.

— И много семей вы устроили в Америке?

— Ни одной. Поэтому ещё не успел приобрести дурных привычек.

Теперь Хлудов всё-таки усмехнулся, но сразу вернул лицу прежнюю тяжесть.

— Анфиса не девица, которую можно повести по домам и показывать женихам.

— Я и не собираюсь её показывать.

— А что собираетесь?

— Сначала поговорить с ней.

— О чём?

— О ней самой.

— Это ещё зачем?

— Чтобы понять, какого человека искать.

Хлудов посмотрел на меня с настоящим недоверием. Долг, проценты и закладная укладывались в его представление о мире. Мужчина платил или не платил; отец давал приданое; дочь выходила за подходящего человека. Моё намерение расспрашивать Анфису Парамоновну о желаемой жизни показалось ему не неприличным, а практически бесполезным.

— Муж должен быть порядочный, состоятельный и не ниже её по положению, — сказал он. — Что ещё понимать?

— С ним ей предстоит жить, а не вам.

— Я отец.

— Поэтому вы знаете, от чего хотите её защитить. Но, возможно, не всё знаете о том, к чему она готова.

— Вы считаете, что после одного разговора узнаете мою дочь лучше меня?

— Нет. Я рассчитываю после одного разговора знать её лучше, чем сейчас. На данный момент я знаю имя, приданое и размер долга, который исчезнет после её свадьбы. Для выбора мужа этого мало.

Хлудов отвёл взгляд к свечам. Он мог прекратить разговор в любую секунду. Бумаги оставались у него, право начать взыскание — тоже. Моё предложение не давало ни гарантии, ни срока, ни человека, которого можно было немедленно привести и посадить в соседнее кресло. Оно предлагало лишь возможность решить ту задачу, ради которой Парамон Ильич согласился смешать дочь с долгом Михаила.

— И если она скажет, что вовсе не хочет замуж? — спросил он.

— Тогда мы хотя бы перестанем искать решение задачи, которой нет.

— Задача есть.

— Значит, она это подтвердит.

— Вы ловко поворачиваете слова.

— Это дешевле тысячи восьмисот рублей.

— Пока дешевле.

Он поправил папку на коленях. Я видел, что отказа ещё нет. Хлудов не верил в мой способ, но уже оценивал не саму идею, а риск позволить мне попробовать. Для него этот риск был небольшим: дочь выпьет чай с вернувшимся из Америки дворянином, долг останется при нём, а взыскание никуда не исчезнет.

— При ней о долге ни слова, — сказал он.

— Разумеется.

— И о нашем разговоре.

— Без её согласия она не должна становиться участницей сделки, о которой не знает.

— Я сказал: ни слова.

— Я вас услышал.

Хлудов ещё немного помолчал.

— Алексей Николаевич, в субботу мы пьём чай около пяти часов. Приезжайте.

Он произнёс это с заметным сомнением, словно уже жалел, что предоставляет мне право говорить без заранее утверждённого текста.

— Хорошо, Парамон Ильич. В субботу к пяти.