Глава 8

Я посмотрел на Хлудова. Приглашение решало только первую часть задачи: давало мне возможность увидеть Анфису Парамоновну и услышать её собственный голос. Однако человек, предложивший искать дочери другого мужа, должен был хотя бы понимать, где начинать поиски. До сих пор я располагал одним городом, одним долгом и полным отсутствием знакомых, что несколько затрудняло подбор достойных кандидатов.

— Ещё один вопрос, Парамон Ильич. Кто, по-вашему, был бы лучшим мужем для Анфисы Парамоновны?

Хлудов ответил сразу:

— Князь Илларион Петрович Неретинский.

Он не задумался, не перебрал двух помещиков, одного чиновника и молодого человека с хорошими надеждами. Имя лежало у него готовым. Купец назвал князя так, словно я спросил не о возможном женихе, а о самом высоком доме в городе.

Фамилия показалась знакомой. Перед глазами возникла тесная передняя Лапшина, мужчина в перчатках и его вопрос, заданный уже у открытой двери: «Вы надолго приехали?» Того князя звали Сергеем Петровичем Неретинским. За весь разговор он узнал обо мне больше, чем рассказал о себе, и ушёл так спокойно, что нельзя было понять, был ли его вопрос вежливостью или проверкой.

— Вы не ошиблись именем? — спросил я. — Сегодня у Фёдора Ивановича меня представили князю Сергею Петровичу Неретинскому.

— Не ошибся. Сергей Петрович тоже достойный человек, но он женат.

— Существенное препятствие.

— И детей имеет, — добавил Хлудов. — Я говорю о старшем брате, князе Илларионе Петровиче.

Сергей Петрович, следовательно, исключался из проекта ещё до того, как успел узнать о своём кратком участии. Это было справедливо и к нему, и к его жене. Зато появился брат, которого я не видел и о котором знал только имя.

— Почему именно Илларион Петрович?

Хлудов положил ладонь на папку.

— Вы спросили лучшего.

— Именно поэтому я хочу понять ваш выбор.

— Князь человек порядочный. Своё имеет, за чужими деньгами не ходит. Род древний. Илларион Петрович ни перед кем не заискивает и жениться ради приданого не станет.

— Он вдовец?

— Да.

— Возраст?

Хлудов посмотрел на меня с лёгким неодобрением.

— Не мальчик. Человек состоявшийся.

Парамон Ильич говорил о князе без особого восхищения, но уверенно, как о надёжной вещи или человеке, на которого можно положиться. Древность рода была для него достоинством, однако не главным. Важнее казалось другое: Илларион не нуждался в деньгах Хлудова. Значит, если бы он выбрал Анфису, отцу не пришлось бы до конца жизни гадать, женился князь на дочери или на её приданом.

— Вы с ним близко знакомы? — спросил я.

— Знакомы.

— Он бывает у вас в доме?

Хлудов немного помедлил.

— Бывал по делам.

— С Анфисой Парамоновной разговаривал?

— Видел её.

— Это не совсем одно и то же.

— Почти не знает, — признал Хлудов.

Я откинулся на спинку кресла. Пока задача выглядела не безнадёжной, а пустой. Между князем и Анфисой ещё не существовало ни согласия, ни отказа, ни даже разговора, который можно было бы испортить. Хлудов назвал недостижимым человека, которому, по его собственным словам, почти не дали возможности составить мнение.

— Илларион Петрович отказывал вашей дочери?

Пальцы Хлудова замерли на тесёмке.

— Что значит — отказывал?

— Вы предлагали ему брак?

— Я никому дочь не предлагал.

— Вы говорили с ним о ней?

— Нет.

— Он знает, что вы считаете его лучшим возможным мужем?

— С какой стати ему это знать?

— Тогда князь ещё не отказал Анфисе Парамоновне.

Хлудов нахмурился.

— Потому что ему никто не предлагал.

— Именно.

— Это, по-вашему, преимущество?

— Это отсутствие поражения. Их часто путают.

Хлудов, похоже, ожидал, что после имени князя я признаю затею невозможной, откажусь от третьего пути и вернусь к двум вариантам, которые он принёс с собой: деньги или женитьба. Назвав Иллариона, Парамон Ильич поставил планку так высоко, чтобы мне пришлось либо отступить, либо обнаружить собственную самоуверенность. Я пока не собирался делать ни того, ни другого.

— Допустим, князь богат, порядочен, и его предки успели стать древним родом раньше, чем остальные выбрали себе фамилии, — сказал я. — Что вы знаете о его характере?

— Я уже сказал: порядочный.

— Это итог чужого мнения. Мне нужны признаки.

— Какие ещё признаки?

— Как он говорит с людьми, от которых ничего не зависит. Как обращается с теми, кто ниже его по положению. Может ли слушать, когда собеседник не согласен. Что считает унижением, а что — обязанностью. Любит ли быть правым больше, чем разумным.

Хлудов слушал с возрастающим недоверием.

— Вы мужа дочери собираетесь выбирать или управляющего в типографию?

— Управляющего выбирать легче. От него можно потребовать рекомендации и назначить испытательный срок.

— Князю испытательного срока вы не назначите.

— Поэтому придётся наблюдать осторожнее.

Хлудов подался вперёд.

— Вы ещё Анфису не видели.

— И потому в субботу сначала поговорю с ней. Возможно, после этого ваше лучшее предложение окажется совершенно неподходящим.

— Илларион Петрович неподходящим?

В голосе Парамона Ильича прозвучало такое искреннее возмущение, будто я усомнился не в браке, а в правильности мер и весов.

— Для вашей дочери — возможно. Я пока не знаю ни её, ни князя.

— Тогда на каком основании вы рассуждаете?

— На том единственном основании, которое у меня есть: вы пришли ко мне за деньгами, а закончили разговор судьбой двух незнакомых людей.

— Это вы предложили искать жениха.

— Поэтому и стараюсь не делать вид, будто уже нашёл.

Хлудов откинулся назад. Его кресло снова скрипнуло. Он взял перчатки со шляпы, но надевать не стал. Разговор приближался к той точке, где Парамон Ильич должен был решить, считает ли он моё предложение попыткой выиграть время или готов допустить, что странный наследник действительно намерен что-то предпринять.

— Предположим, вы увидите Анфису, — сказал он. — Потом увидите князя. Что дальше?

— Дальше станет ясно, существует ли вообще основание знакомить их ближе.

— А если основания нет?

— Я не стану создавать его из долга.

— И заплатите?

— Буду искать другой способ сохранить дом.

— Серебро не находится от хороших рассуждений.

— Мужья тоже.

Хлудов недовольно повёл плечом, однако спорить с последней фразой не стал.

— К Иллариону Петровичу просто так не ходят, — сказал он.

— Я и не собираюсь приходить к нему с предложением жениться на купеческой дочери.

— А с чем собираетесь?

Я посмотрел на лежавшие передо мной книги. Ответа ещё не было. У меня имелась типография без работников и заказов, американское прошлое, которого я не проживал, и сундук с вещами, оставшийся от человека, чьё тело мне досталось. Любой из этих предметов мог послужить поводом, если сначала понять, чем интересуется князь. Приходить без подготовки значило не проверить человека, а заранее предупредить его, что проверяют.

— Сначала узнаю о нём больше, — сказал я. — После найду причину для обычного разговора.

— С князьями обычных разговоров не бывает.

— Значит, придётся устроить необычный разговор так, чтобы он выглядел обычным.

Парамон Ильич посмотрел на меня, и на этот раз усмешку не скрыл.

— В Америке, должно быть, князей много.

— Ни одного настоящего. Поэтому ваши особенно любопытны.

— Илларион Петрович не любит, когда из него делают диковину.

— Уже одно полезное сведение.

Хлудов перестал улыбаться. Он понял, что, предупреждая меня, сам начал выдавать информацию, ради которой я задавал вопросы. Я не торопил его. Молчание в переговорах редко бывало пустым: человек либо принимал решение, либо готовил фразу, которой хотел скрыть уже принятое.

— Князь умён, — сказал он, наконец. — Книги любит. Говорит спокойно. Пустых людей не держит возле себя. Если обещал — делает.

— С купцами как разговаривает?

— Со мной говорит как с деловым человеком.

Ответ Хлудова прозвучал сухо, но именно поэтому весил больше похвалы. Парамон Ильич не нуждался в княжеской любезности и не стал бы благодарить за неё. Если Илларион умел видеть в купце не только деньги и происхождение, это стоило проверить.

— А Анфису Парамоновну он почти не знает, — повторил я.

— Почти. Не представлен.

— Следовательно, невозможность пока существует только в вашем представлении.

— Алексей Николаевич, вы не знаете нашего города.

— Это временный недостаток.

— И князя не знаете.

— Тоже временный.

Хлудов покачал головой.

— Самоуверенности у вас достаточно.

— Пока это единственное имущество, которое не заложено.

Он снова посмотрел на меня с тяжёлой усмешкой, которая появлялась у него против воли. Потом надел одну перчатку, тщательно расправил пальцы и взял вторую.

— До Покрова, — сказал он.

— Что до Покрова?

— Бумагам хода не дам, пока вижу, что вы не праздно говорите.

— Что вы сочтёте делом?

— В субботу поговорите с Анфисой. Потом узнаете о князе. Если будете только рассказывать, как ловко всё устроите, ждать не стану.

Условие было разумным и потому опасным. Хлудов оставлял за собой право определять, существует ли продвижение. Любая задержка могла показаться ему пустой речью, любое неудачное действие — доказательством, что третий путь был лишь способом удержать дом ещё несколько недель.

— А если Анфиса Парамоновна добровольно выйдет за Иллариона Петровича? — спросил я.

— После венчания верну заёмное письмо и освобожу закладную.

— Не после помолвки?

— Нет.

— Не после объявления?

— Нет.

— Только после венчания.

— Долг погашают делом, Алексей Николаевич, а не намерением.

Фраза была предназначена не только для брака. Парамон Ильич напоминал, что все мои вопросы, рассуждения и будущие проверки пока не стоили ни одного рубля. Он давал время, но не доверие.

— Хорошо, — сказал я. — До Покрова вы не начинаете взыскание, пока видите настоящее движение. В субботу я знакомлюсь с Анфисой Парамоновной. После этого собираю сведения об Илларионе Петровиче и решаю, стоит ли искать встречу.

— Не вы решаете за дочь.

— И не за князя. Я решаю только, стоит ли оставить их в одной комнате.

— А дальше?

— Дальше они обойдутся без нашего управления.

Хлудов затянул тесёмки на папке и поднялся. Я тоже встал. Кресло с облегчением перестало скрипеть.

— Вы странный человек, Алексей Николаевич.

— Сегодня мне это уже помогло получить срок до Покрова.

— Срок вы получили не за странность.

— Тогда надеюсь со временем выяснить, за что.

Он надел шляпу не сразу, сначала ещё раз посмотрел на меня. Я видел, что Парамон Ильич по-прежнему почти не верит в успех. Однако теперь его недоверие было направлено не на моё намерение отвечать по долгу, а на способ, который я выбрал. Это представляло собой небольшой, но вполне настоящий результат переговоров.

Я проводил его в переднюю. Нижний замок снова потребовал плеча и поднятой ручки. Хлудов стоял рядом, держал папку под мышкой и не предлагал помощи. Видимо, человек, взявшийся знакомить купеческую дочь с князем, должен был самостоятельно справляться хотя бы с собственной дверью.

На крыльце Парамон Ильич остановился.

— В субботу к пяти.

— Я помню.

— И князю прежде времени ничего не говорите.

— До знакомства с вашей дочерью я не стану говорить о ней даже с самим собой.

— Себе можете говорить что угодно. Другим — осторожнее.

Парамон Ильич поклонился и сошёл со ступеней. Я закрыл дверь, прижал её плечом и повернул ключ. За окном удалились тяжёлые шаги, затем скрипнула калитка. Я постоял у запертой двери, пока шаги Хлудова не стихли за калиткой, и вернулся в кабинет. Обе свечи ещё горели. Одна успела оплыть сильнее другой; на скатерть натекло немного воска, а над фитилём вырос чёрный нарост. Я снял его щипцами, погасил вторую свечу и сел за стол. Князь Илларион Петрович Неретинский оставался лучшим мужем для женщины, которой я не видел, и единственным человеком в этом городе, о котором мне требовалось узнать всё, не объясняя никому зачем.

На краю стола лежали дневниковые тетради Алексея. Я заметил их ещё в дороге, затем снова перебрал вечером, но до чтения не дошёл. Теперь они приобрели практическую ценность. Человек прожил в Америке около пяти лет, пересёк океан, вернулся в Россию и, возможно, оставил после себя не только каталог, одежду и несколько неразборчивых записей. Где-нибудь могли существовать деньги, доля в деле, имущество, долговое обязательство в его пользу или хотя бы знакомство с человеком, способным помочь. Тысяча восемьсот рублей заставляла с уважением относиться даже к маловероятным возможностям.

Я не стал начинать с самой ранней тетради. Детские годы, первые обиды и семейные воспоминания Алексея — если он вообще их записывал — не могли остановить Хлудова. Меня интересовали последние годы: чем этот человек владел, на что жил, кому платил и от кого ожидал денег. Я разложил тетради по датам, которые удалось разобрать на первых страницах, и выбрал одну из поздних. После этого открыл её примерно с середины, пропустив ещё несколько листов, и только тогда придвинул свечу.

Тетрадь когда-то намокла. Края страниц выгнулись, некоторые листы слиплись у корешка, а по нижней части бумаги проходили широкие разводы. На двух страницах чернила расплылись так, что строки превратились в бурые полосы. Вероятнее всего, вода попала в сундук во время морского перехода. Я попробовал разделить слипшиеся листы ногтем, почувствовал, как размокший край начал расслаиваться, и оставил их в покое. Даже полезный документ не становился полезнее после того, как его разрывали пополам.

Почерк оказался хуже состояния бумаги. Алексей писал быстро, наклонял строки вниз и сокращал слова так, словно рассчитывал читать их только сам. Основной текст шёл по-русски, но между русскими словами появлялись английские названия, отдельные французские обороты, цифры и пометки, не объяснённые нигде. В одном месте он дважды сослался на человека одной начальной буквой. В другом написал «как прежде», не сообщив, что именно происходило прежде. Для владельца дневника этого было достаточно. Для человека, получившего дневник без памяти владельца, каждая такая фраза превращалась в небольшое издевательство.

Я взял чистый лист и разделил его на четыре части: деньги, имущество, люди, места. Такой порядок был грубым, но позволял хотя бы не читать всё подряд. Если Алексей упоминал крупную сумму, дом, землю, долю, возвращаемый долг или постоянный доход, запись должна была попасть в одну из граф. Остальное можно было оставить на другой вечер. В правом верхнем углу я написал дату, затем перечеркнул её: день и без того был записан в слишком многих неприятных бумагах.

Первая разобранная запись содержала три расхода. Возле одного стояло английское слово, которое могло означать плату за комнату; возле другого — слово «paper». Речь могла идти о бумаге для письма, газете, документе или чём-нибудь ещё, что Алексей не счёл нужным уточнить. Третья сумма не имела пояснения вовсе. Все три были слишком малы для капитала и слишком непонятны для счёта. Я перенёс их на отдельный край листа, потому что человек, ищущий тысячу восемьсот рублей, быстро учится не пренебрегать даже цифрами, которые пока не понимает.

На следующей странице нашёлся адрес. Номер дома читался ясно, название улицы было написано по-английски и дважды исправлено. Города Алексей не указал. Возможно, считал его очевидным; возможно, продолжал запись, начатую несколькими страницами раньше. Я занёс адрес в графу «места», а рядом поставил вопросительный знак. Получился первый конкретный результат вечера: где-то в Америке существовал дом с определённым номером на неизвестной улице неизвестного города. Хлудова этим сведением можно было поразить, но едва ли удовлетворить.

Дальше шли жалобы на дорогу. Алексей ругал тряску, опоздание, дорогой ночлег и человека, обещавшего приготовить экипаж раньше. Имени человека не было. Название места размыло водой. Запись занимала почти страницу и не сообщала ничего, кроме того, что прежний владелец тела тоже уставал в дороге и считал чужую нерасторопность достойной сохранения для потомства. Я потёр поясницу, которая после кареты всё ещё отзывалась тупой болью, и впервые почувствовал между нами некоторое сходство. Оно не имело финансовой ценности.

Я перелистнул ещё несколько страниц, высматривая большие суммы, повторяющиеся фамилии и слова, похожие на обозначение собственности. Попалось английское имя, затем французская фраза, смысл которой я понял лишь наполовину. Ниже стояли две цифры, разделённые чертой. Это мог быть долг, цена, дата или результат какого-нибудь расчёта. Я переписал всё как было, оставив рядом свободное место. В прежней жизни данные без контекста назывались мусором и обычно удалялись до начала работы. Здесь мусор мог оказаться единственным следом денег, поэтому его приходилось бережно складывать в новую стопку.

Через некоторое время я понял, что ищу неправильно. Дневник не был бухгалтерской книгой и не собирался отвечать на мои вопросы в том порядке, в каком я их задавал. Алексей писал о том, что занимало его в конкретный день, а не готовил отчёт тому, кто получит его тело, имя и долги. Если у него и имелись деньги, они могли скрываться за фразой «условились по-прежнему». Если существовало имущество, ему хватило бы назвать его «моим». Если кто-то был должен ему крупную сумму, должник вполне мог проходить под одной буквой.

Я отложил тетрадь и открыл другую, ближе к концу. На последних страницах почерк стал ещё неровнее, однако это могло объясняться качкой, плохим столом или простой спешкой. Я не стал придумывать причину. Одна запись состояла почти целиком из английских слов, среди которых удалось разобрать адрес и пометку об уплате. Другая снова содержала расходы. Третья рассказывала о дороге, погоде и потерянном времени. Никакого банка, дома, поместья, закладной в пользу Алексея или человека, готового прислать ему тысячу восемьсот рублей, на этих страницах не обнаружилось.

Это ещё ничего не доказывало. Я прочитал несколько разрозненных записей из нескольких лет и не мог на таком основании объявить Алексея бедным. Тетради требовали привычки к почерку, сопоставления дат и, возможно, отдельного списка всех имён и адресов. На одну страницу мог уйти вечер, а нужная строка могла находиться под размытой частью листа. Дневники не отказывались отдавать сведения. Они просто не признавали моей срочности.

Я посмотрел на свою руку, лежавшую рядом с тетрадью. Этими пальцами Алексей держал перо, выводил торопливые строки и сокращал имена знакомых. Теперь ими пользовался я, но почерк от этого понятнее не становился. За один день мне досталось много чужого: тело, имя, американское прошлое, дом, типография и долг, способный отнять последние два пункта. Всё требовало заботы, объяснений или денег. Чужая невеста в этот перечень пока точно не требовалась, как бы удобно Хлудов ни укладывал её рядом с закладной крепостью.

Я снова открыл тетрадь и прочёл ещё две страницы. На первой Алексей записал мелкие расходы и дважды ошибся в сложении. На второй пожаловался на дорогу, после чего перешёл на английский и закончил фразу сокращением, которого я не понял. Внизу оставалось свободное место, но следующую запись он начал уже с нового листа. Я некоторое время рассматривал пустую половину страницы, словно пропущенный ответ мог проявиться при свечном свете, затем закрыл тетрадь.

На моём листе остались один адрес без города, несколько сумм без назначения, два английских слова, французский оборот и три вопросительных знака. В графе «имущество» не было ничего. В графе «деньги» находились только расходы. Графа «люди» содержала одну начальную букву и английскую фамилию, которая могла принадлежать хозяину гостиницы, деловому партнёру или человеку, продавшему Алексею сапоги. Для первого расследования результат был честным: я потратил время и узнал, насколько мало способен узнать быстро.

Я убрал лист между страницами, не сгибая повреждённую бумагу, сложил тетради на краю стола и погасил свечу. В темноте пришлось подождать, пока глаза привыкнут к слабому свету из коридора. Потом я взял второй подсвечник и прошёл в спальню, по дороге проверив хозяйственную дверь. Нижний замок передней я трогать не стал: за один вечер он свою преданность дому уже достаточно доказал.