Глава 9

Утром имя князя вспомнилось не первым. Первым вспомнился долг. Я открыл глаза, увидел над собой незнакомый потолок и несколько секунд лежал спокойно, пока вчерашний день вспоминался частями. Михаил умер. Дом принадлежал мне и одновременно был заложен Хлудову. В субботу предстояло познакомиться с Анфисой Парамоновной. Где-то в городе жил князь Илларион Петрович Неретинский, которого следовало проверить на пригодность к чужому браку. Последняя задача выглядела наиболее нелепой, поэтому мозг предусмотрительно поставил её в конец.

За дверью спальни звякнула посуда. Прасковья Ивановна уже пришла. Она успела открыть хозяйственную часть дома. Теперь Прасковья Ивановна уверенно ходила по кухне, потому что точно знала своё место и без завещания. Я сел на кровати. После кареты болела спина, после дневников — глаза, а ворот рубахи за ночь успел смяться так, будто тоже не одобрял моего положения.

На стуле лежала одежда Алексея. В сундуке находились его вещи, на столе — его бумаги, в зеркале меня ожидало его лицо. Вчера всё это ещё можно было считать чрезвычайным происшествием. Утром оно превратилось в хозяйство.

Я оделся, умылся холодной водой и вышел в гостиную. Прасковья Ивановна поставила на стол кашу, хлеб и чайник. Рядом лежала записка Лапшина, которую я уже видел вечером: Климов должен был прийти около десяти часов, чтобы показать мастерскую и объяснить её состояние. Значит, до первого делового разговора у меня оставалось время решить, чего я от него хочу.

— Который час? — спросил я.

Прасковья Ивановна посмотрела на часы у стены.

— Девятый прошёл.

Я попробовал кашу. Она была горячей, густой и требовала внимания, которое мне хотелось бы отдать бумагам. Вчера Лапшин назвал три имени: Климов присматривал за мастерской, Рогов получил расчёт и подрабатывал в другом месте, ученичество Егора приостановили. Эти люди ещё не исчезли, но уже начали расходиться от типографии в разные стороны. Через неделю Рогов мог найти постоянное место, Егор — другое ремесло, а Климов решить, что незачем дважды в неделю проверять чужую пыль. Решение требовалось принять сейчас.

Заниматься типографией мне не хотелось. Это чувство отличалось приятной ясностью. Я не мечтал стоять над кассами, отличать одну литеру от другой, закупать бумагу и выяснять, почему вчерашний оттиск был чёрным, а сегодняшний получился серым. В прежней жизни мне хватало людей, которые понимали производство лучше меня. Я занимался аудиторией, предложением, доверием и следил, чтобы человек переставал откладывать покупку. Всё остальное происходило в помещениях, куда я входил лишь на короткие совещания. Здесь совещание предстояло проводить в помещении, которое принадлежало мне вместе со всеми неисправностями.

Продажа оставалась возможным выходом, если долг нельзя будет погасить иначе. Но пустая мастерская с распущенными людьми была набором тяжёлых предметов в заложенном доме. Работающая типография, пусть даже маленькая, представляла собой предприятие: мастеров, порядок, способность принять заказ и выполнить его. Покупатель мог заплатить за такую способность больше, чем за железный пресс, который ещё следовало научиться использовать. Выходило, что для удобной продажи типографию сперва нужно было спасти.

Кроме того, она уже работала на меня, хотя не напечатала ни одного листа. Для Лапшина я был наследником Михаила Андреевича и владельцем типографии. Для Хлудова — владельцем типографии и должником. В городе, вероятно, существовали и другие определения моего нынешнего положения, но предприятие придавало каждому из них деловой вид. Молодой дворянин, вернувшийся из Америки, мог оказаться кем угодно. Хозяин типографии был человеком с адресом, вывеской и понятным занятием. К нему можно было прийти с заказом, счётом, просьбой или жалобой. Это было ещё не уважение, но уже место в нынешней системе. Закрытая мастерская превращала меня в человека, получившего имущество и не сумевшего им распорядиться. Открытая давала возможность хотя бы выглядеть тем, у которого есть реальные планы на будущее.

Я доел кашу и перенёс чай в контору. Там на столе лежала производственная книга, принесённая Лапшиным вместе с остальными бумагами. Вечером я отложил её ради писем и долгов, теперь открыл ближе к концу. Последние страницы содержали даты, названия работ, количество листов и записи о выдаче. Я разбирал отдельные слова, но не понимал порядка целиком. Одни суммы относились к бумаге, другие, по-видимому, к работе, третьи были перечёркнуты и перенесены на следующую строку. Михаил Андреевич управлял этим без инструкции для наследника.

В книге нашлось несколько завершённых заказов и ни одного нового. Последняя запись обрывалась раньше последних дней болезни. После неё страницы оставались чистыми. Чистая страница могла означать свободу начать заново. Она же могла означать отсутствие человека, готового заплатить.

Я закрыл книгу и прошёл в мастерскую. Утренний свет падал на длинные кассы и открывал то, что вечером скрывала темнота: пыль на верхних полках, засохшие пятна краски на столе, мелкий сор между половицами. Железный пресс стоял в соседней комнате неподвижно и выглядел вполне способным пережить ещё нескольких владельцев. Возле его основания обнаружились следы масла, на перекладине — отпечаток чьей-то ладони. Я положил руку на холодное железо. Никакого чувства призвания не возникло.

— Уже хорошо, — сказал я. — По крайней мере, мы оба не питаем лишних надежд.

Из-под верстатки показался полосатый кот. Он взглянул на мою руку, лежавшую на прессе, затем на меня и прошёл к окну. За ночь наши отношения не продвинулись, но приобрели устойчивость: я не трогал его, он пока не оспаривал завещание.

Со стороны рабочего входа повернулся ключ. Я убрал руку с пресса. Дверь открылась, послышались шаги и мужской голос, велевший кому-то вытереть подошвы. Через наборную вошёл сухощавый человек лет пятидесяти в тёмном сюртуке. За ним появился широкоплечий мужчина помоложе, а последним — долговязый юноша, который успел посмотреть на кассы, пресс, кота и меня прежде, чем старший повернул к нему голову. Все трое остановились.

Первый поклонился — сдержанно, без суеты.

— Яков Осипович Климов, Алексей Николаевич. Старший наборщик при Михаиле Андреевиче.

— Рад познакомиться, Яков Осипович.

Он немного повернулся к широкоплечему мужчине.

— Степан Лукич Рогов, печатник.

Рогов поклонился. Руки у него были большие, с въевшимися возле ногтей тёмными следами, которые не отмылись после расчёта и временной работы в другом месте.

— Алексей Николаевич.

— Егор Никитич Синицын, ученик, — продолжил Климов.

Юноша поклонился быстрее остальных.

— Честь имею представиться, Алексей Николаевич.

Он произнёс это старательно и сразу посмотрел на Климова, будто проверяя, не допустил ли ошибки. Климов не отреагировал, что, видимо, означало одобрение.

— Фёдор Иванович говорил, что сегодня придёте вы один, — сказал я Климову.

— Я вызвал Степана Лукича и Егора.

— Быстро.

— Их нужно звать сейчас.

Он произнёс именно то, о чём я думал за завтраком, но без рассуждений о стоимости предприятия и положении в городе. Для Климова вопрос сводился к работникам, которых можно было вернуть сегодня и не найти завтра.

— Вы заранее решили, что мастерская откроется? — спросил я.

— Нет.

— Тогда зачем привели остальных?

Климов посмотрел на меня прямо.

— Людей зовут на работу, Алексей Николаевич. Не смотреть на нового хозяина.

Рогов стоял спокойно, держа фуражку обеими руками. Егор перевёл взгляд с Климова на меня. Никто не попытался смягчить сказанное. Яков Осипович первым обозначил условие разговора. Они пришли не приветствовать наследника, не выражать преданность покойному Михаилу и не слушать американские рассказы. Им требовалось понять, существует ли работа. С этой точки зрения его резкость была полезнее вежливого ожидания.

— Согласен, — сказал я. — Смотреть на меня можно было бы и по одному. Начнём с работы.

Климов кивнул. Кажется, именно такого ответа он и добивался.

Я предложил перейти в контору, но он посмотрел на мастерскую.

— Лучше здесь, Алексей Николаевич, если желаете понять, кто за что отвечает.

Мы остались в наборной. Климов подошёл к длинной верстатке, провёл пальцами по краю кассы и выдвинул её на ладонь. Внутри рядами лежали литеры. Для меня они выглядели россыпью маленьких металлических прямоугольников.

— Я ведал набором и всей работой в мастерской, — сказал Климов. — Принимал рукопись от Михаила Андреевича, определял, сколько займёт набор, распределял между людьми, собирал полосы, читал первую пробу. За шрифтами и производственной книгой также смотрел я.

— Срок клиенту называли вы?

— Михаил Андреевич.

— По вашей оценке?

— Когда спрашивал.

В двух последних словах поместилось двенадцать лет службы и некоторое количество сроков, которые Михаил, вероятно, обещал раньше, чем обращался к человеку, обязанному их выполнить.

— А когда не спрашивал?

— Я говорил, что можно сделать.

— Он слушал?

— Не всегда.

— Полезная семейная традиция. Постараюсь её не продолжать.

Климов не улыбнулся. Он задвинул кассу и указал на связку ключей у пояса.

— От рабочего входа, мастерской и шкафов ключи у меня. Были при Михаиле Андреевиче и остались для осмотров. Без разрешения ничего из дома не выносил.

— Ключи оставьте у себя, — сказал я. — Пока.

Климов посмотрел на меня внимательнее. Это тоже было правильно. Он не хотел, чтобы первый разговор с новым владельцем оставил возможность позднее обвинить его в самовольном распоряжении ключами.

Я повернулся к Рогову.

— Степан Лукич, ваша часть начинается после набора?

Рогов подошёл к прессу и положил фуражку на подоконник.

— После пробы и исправлений.

— Что именно делаете вы?

Он сначала взглянул на станок, будто вопрос относился не к нему одному.

— Готовлю пресс. Краску. Печатаю, сушу листы, складываю. За мелким ремонтом смотрю.

— Один?

— Егор помогает.

— Собственный ключ у вас был?

— Нет.

— Приходили вместе с Климовым?

— К началу работы.

— Сейчас где работаете?

— Где позовут.

— Постоянного места нет?

— Нет.

Ответы выходили короткими и законченными. Рогов не собирался рассказывать о своих обстоятельствах больше, чем требовалось. У него были жена и двое детей — это я знал из слов Лапшина. Значит, вопрос о постоянном заработке для него не был отвлечённым, но семью он передо мной не выставлял.

— Если работа здесь возобновится, вернётесь? — спросил я.

— Если будет жалованье.

— Даже пока нет заказов?

Рогов посмотрел на Климова, но ответил сам:

— Без заказов работы меньше. Жить от этого дешевле не становится.

— Справедливо.

Он поднял фуражку с подоконника, однако не надел её. Разговор ещё не закончился.

Егор всё это время стоял возле касс и старательно не трогал ничего руками. Когда я повернулся к нему, он выпрямился.

— А вы, Егор Никитич, чему успели научиться?

— Литеры разбирать умею, Алексей Николаевич. Чистить формы, бумагу подавать, пробы носить. Адреса набирал и цифры, но Яков Осипович всё проверял. Один раз строку набрал без ошибки. То есть ошибок сначала было две, но я их сам нашёл до пробы.

Климов повернул голову.

— Одну я нашёл.

— Одну вы, — сразу согласился Егор. — Другую я.

— Значит, половину ошибок вы уже умеете находить самостоятельно, — сказал я.

— Если их две.

— С одной будет труднее.

Егор на мгновение улыбнулся, но тут же вернул лицу серьёзность.

— Ночью здесь никто из вас не оставался? — спросил я, обводя взглядом троих.

— Нет, — ответил Климов.

Значит, я правильно понял устройство дома. Ни скрытой дворни, ни людей, которых можно вызвать звонком, ни работников, спящих за стеной. Каждый приходил по найму и уходил после работы. От меня зависело жалованье, от них — возможность открыть мастерскую. Отношения получались удивительно современными, пока не вспоминалось, что увольнение Рогова означало не письмо из отдела кадров, а необходимость немедленно искать, чем кормить семью.

— Все вы мещане? — спросил я.

Климов немного нахмурился. Вопрос был естественным для нового нанимателя и всё-таки звучал так, будто я выяснял не ремесло, а место каждого перед законом.

— Мещане, Алексей Николаевич. Люди вольные. Служили за жалованье.

— Я спрашиваю не затем, чтобы оспорить. Хочу понимать, какие обязательства принимаю. Вы живёте отдельно, приходите на работу, получаете условленное жалованье и можете уйти после расчёта. Верно?

— Верно.

— Егор несовершеннолетний, — добавил Климов. — Матушка его отдала в учение.

— Матушка и теперь согласна, — быстро сказал Егор. — Она только велела узнать, будет ли всё как прежде.

— Всё как прежде не будет, — сказал я.

Егор перестал улыбаться. Рогов опустил взгляд на фуражку. Климов остался неподвижен, но лицо его стало суше.

— Михаил Андреевич умер, — продолжил я. — Заказов нет. Делать вид, будто ничего не изменилось, было бы нечестно. Но я не собираюсь менять ремесло, которого не знаю, или учить вас тому, что вы делали до моего приезда.

Климов посмотрел на меня чуть менее холодно.

— Что вы знаете о печатном деле? — спросил он.

Вопрос был прямым и вполне заслуженным.

— Меньше вас.

— Намного?

— Яков Осипович, если мы начнём измерять, вам придётся искать очень мелкую меру.

Егор снова улыбнулся, теперь отвернувшись к кассам. Рогов провёл пальцами по краю фуражки. У Климова лицо не изменилось.

— Тогда как намерены вести типографию? — спросил он.

— До этого мы ещё не дошли. Сначала я хочу понять, можно ли её вести с вами.

— Мы здесь работали.

— При другом хозяине.

— Пресс от хозяина не меняется.

Рогов взглянул на железную раму и добавил:

— Если его не ломать.

— Вот поэтому я и разговариваю с вами, а не с прессом. Он уже сообщил всё, что считал нужным.

Рогов посмотрел на меня, потом на станок. По его лицу нельзя было понять, счёл ли он замечание шуткой или очередным доказательством неопытности нового владельца. Я прошёл вдоль наборных касс. Климов следил, чтобы я не положил руку на литеры. Рогов держался ближе к прессу. Егор занимал место между ними, готовый ответить, принести или отойти, смотря какое распоряжение последует. Это ещё не была команда, но порядок уже существовал. Каждый знал свою границу и не пытался занять чужую. Такой порядок нельзя было купить вместе с железом. Его можно было только сохранить, пока люди не ушли.

— Что происходило после смерти Михаила Андреевича? — спросил я.

Климов ответил первым:

— Последние заказы закончили. Что было оплачено, выдали. Новых не принимали.

— Почему?

— Некому было принимать.

— Вы могли?

— Текст и работу принять мог. Цену назначать и обещать заказчику от имени покойного — нет.

— Разумно. Дальше?

— Я приходил осматривать помещение, проветривал, проверял, не отсырела ли бумага, не тронули ли шрифт. Степана Лукича рассчитали. Егору велели сидеть дома.

— Я не всё время сидел, — заметил Егор. — Матушке помогал и один раз приходил во двор, только внутрь не заходил.

Климов посмотрел на него и сказал:

— Я и говорю: в мастерской не был.

— В мастерской не был, — подтвердил Егор.

— Сколько времени потребуется, чтобы открыть её снова? — спросил я.

Климов не ответил сразу.

— Смотря, что вы называете открыть.

— Принять первый заказ.

— Принять можете сейчас.

— Выполнить.

— Смотря, какой заказ.

— Хорошо. Что можно сделать до появления заказа, чтобы не терять время?

Климов оглянулся на кассы.

— Разобрать оставшийся набор. Проверить шрифты. Привести в порядок верстатки.

Рогов добавил:

— Пресс очистить. Осмотреть нажим.

Егор заговорил следом:

— Формы вычистить, пол подмести, бумагу перебрать. Там в дальнем шкафу край пачки отсырел, Яков Осипович велел не трогать до него. Я не трогал. Только посмотрел.

— Через закрытый шкаф? — спросил Климов.

— Вы тогда сами открывали.

— Значит, смотрел при мне.

— При вас.

Даже без заказов для троих нашлась работа. Она не приносила денег, зато возвращала мастерской способность их принять. Короткий простой можно было использовать на подготовку и обучение, но за это всё равно следовало платить. Иначе я предлагал людям вкладываться в моё имущество за свой счёт, ожидая клиента, которого могло не быть.

Я вернулся к верстатке и опёрся ладонями о край, не касаясь кассы. Передо мной стояли не просители. Климов защищал ремесло и право не участвовать в пустой затее. Рогов хотел знать, получит ли семья устойчивый заработок. Егор надеялся вернуться туда, где из металлических знаков получалось настоящее дело. Все трое ждали решения, но ни один не собирался благодарить за возможность работать бесплатно. Если я отпускал их сейчас, типография оставалась пустой. Если нанимал, деньги начинали уходить немедленно, ещё до покупки бумаги, краски и оплаты ремонта. Двести десять рублей могли превратиться в несколько недель работы без единого клиента. Это был плохой финансовый план. Отсутствие людей было хуже.

Я не хотел типографию, но хотел сохранить право распорядиться ею позднее. Для этого она должна была оставаться предприятием, а не складом имущества Хлудова. Нужно было удержать профессиональное ядро, разобраться в расходах и понять, способен ли я привести заказы. Если окажется, что нет, продавать работающую мастерскую всё равно будет легче. Если окажется, что способен, у меня появится источник денег и место в городе, которое не зависело от чужой невесты. Решение не требовало любви к печатному делу. Достаточно было не закрывать единственную дверь, за которой ещё могла находиться выручка.

— Яков Осипович, — сказал я, — при Михаиле Андреевиче вы руководили всей работой в мастерской?

— Производственной работой.

— Цены, заказчики и расчёты были на нём?

— Да.

— Если заказ невозможен или срок назван неверно, вы говорите об этом хозяину прямо?

— Если хозяин желает слышать.

— Будем считать это частью жалованья.

Он посмотрел на меня внимательно, но ничего не сказал.

— Степан Лукич, — продолжил я, — вы отвечаете за пресс и качество оттиска. Если я потребую печатать быстрее, чем позволяют станок, бумага или люди?

— Скажу, что нельзя.

— Даже если я уже пообещал заказчику?

— Особенно тогда.

— Хорошо.

Я повернулся к Егору.

— Егор Никитич, вы возвращаетесь учеником. Помогаете Степану Лукичу, слушаете Якова Осиповича, носите пробы и учитесь набирать то, что вам поручат. Не берёте работу без их ведома и не обещаете городу, что мы умеем летать.

Егор моргнул.

— Я никому не обещал.

— Значит, начали превосходно.

Он выпрямился.

Я снова посмотрел на всех троих.

— С сегодняшнего утра вы наняты на прежние места. Жалованье идёт со дня возвращения, независимо от того, появится ли сегодня заказ. Условия и суммы сверим по книге и договоримся отдельно, чтобы никто не понял их по-разному.

Рогов первым задал практический вопрос:

— Выплата когда?

Вопрос был коротким и важнее всего, что я успел сказать.

— В прежний срок, если он устраивает всех. Как платил Михаил Андреевич?

— По субботам, — ответил Климов.

— Тогда по субботам. Без задержек.

— За эту неделю? — спросил Рогов.

Я быстро посчитал дни. Сегодня был четверг.

— Со дня возвращения. За четверг, пятницу и субботу.

Рогов кивнул. Ему не требовалось красивое обещание. Он получил дату и основание расчёта.

— А ученичество тоже с сегодня? — спросил Егор.

— С сегодня.

— Матушке сказать можно?

— Даже нужно.

Климов не торопился принимать решение за остальных.

— Заказов нет, Алексей Николаевич.

— Я заметил.

— Если их не будет, людям всё равно платить придётся.

— Поэтому я и сказал: жалованье не зависит от сегодняшнего заказа.

— А через неделю?

— Через неделю тоже.

— Через месяц?

— Я не стану обещать вам годы работы в первый час знакомства, — сказал я. — Сейчас я принимаю другое обязательство: пока вы у меня наняты, отсутствие клиентов остаётся моей заботой, а не вашей. Если решу закрыть мастерскую, вы узнаете об этом прежде, чем перестанете получать жалованье.

Климов перевёл взгляд на производственную книгу, лежавшую в конторе за открытой дверью.

— Михаил Андреевич иногда платил позже.

— Я не Михаил Андреевич.

Фраза вышла опасной. Все трое знали меня как его племянника и могли услышать в ней не деловое различие, а неуважение к умершему. Климов чуть прищурился.

— Я не говорю о нём дурно, — добавил я. — Говорю, что отвечать буду за собственные обещания.

Напряжение немного ослабло.

— Тогда нужно записать день, — сказал Климов.

— Запишите.

Он подошёл к производственной книге. Егор поспешил следом, но остановился, когда Климов поднял ладонь. Рогов надел фуражку, затем снова снял: видимо, работа уже началась, а в помещении он привык быть без неё. Я посмотрел на троих людей, которых несколько минут назад в типографии ещё не было. Денег у меня стало меньше, хотя из мешка не исчезло ни одной монеты. Обязательств — больше. Зато мастерская впервые перестала быть пустым залогом.

Климов открыл книгу на чистой странице, взял перо и проверил кончик.

— Что писать, Алексей Николаевич?

Я подошёл к столу.

— Сначала дату. Потом имена и то, что каждый возвращён на прежнее место.

— А работу?

Я положил ладонь на край открытой книги.

— О работе сейчас и поговорим.