Глава 10

Климов обмакнул перо и записал дату. Рогов положил фуражку на подоконник, Егор придвинулся к столу, но остановился на расстоянии, которое счёл почтительным. Все трое ждали продолжения. Решение о найме они услышали, срок первого расчёта тоже; теперь следовало объяснить, зачем я собираюсь платить людям в мастерской без заказов. В прежней жизни после такого вопроса на экране появлялся первый слайд. Здесь экран заменяла пустая страница производственной книги, а аудитория из трёх человек не собиралась аплодировать из вежливости.

— Прежде всего вы должны знать положение дела, — сказал я. — Вчера, сразу после приезда, я урегулировал дело с кредитором Михаила Андреевича. На ближайшее время взыскания не будет.

Климов перестал писать.

— На какое ближайшее время?

— До Покрова, пока кредитор видит, что мы не сидим без дела.

— Значит, долг остался.

— Остался.

— Большой?

— Достаточный, чтобы мне не хотелось произносить сумму перед началом рабочего дня.

Рогов посмотрел на пресс. Вопрос о том, входит ли он в обеспечение долга, ему задавать не пришлось. Возможно, он знал о займе больше меня; возможно, просто умел замечать, к чему поворачивается разговор. Климов подержал перо над книгой и осторожно положил его на край чернильницы.

Я прошёл в контору. Каталог лежал среди вещей Алексея, куда я убрал его после дороги. Большая книга неохотно вышла из-под тетрадей, зацепилась углом за ремень сумки и едва не вытянула за собой рубаху. Я освободил её, смахнул с обложки нитку и вернулся в мастерскую, держа каталог обеими руками.

Климов посмотрел на английское тиснение, Рогов — на толщину книги, Егор сразу шагнул ближе.

— Это из Америки? — спросил он.

— Оттуда.

Я положил каталог на верстатку и раскрыл ближе к началу. Книгу часто листали: края бумаги потемнели, у корешка появились заломы. На страницах были собраны образцы шрифтов, рамок и печатного оформления. Одни листы походили на торговые объявления, другие — на пригласительные карточки, бланки или небольшие перечни товаров.

Климов наклонился над страницей. Он не коснулся бумаги пальцами и некоторое время рассматривал набор.

— Шрифт ровный, — сказал он. — Но такого у нас нет.

— Мне пока нужен не шрифт.

— А что?

— Посмотрите, сколько здесь воздуха.

Климов поднял глаза.

— Воздуха?

Я указал на поля вокруг текста.

— Бумага не забита словами от одного края до другого. Здесь сразу видно, что главное, а что можно прочитать после. Вот название. Ниже — объяснение. Здесь цена. Здесь адрес. Человек ещё не разобрал текст, но уже знает, куда смотреть.

— Бумага дорогая, — сказал Климов. — Если оставлять столько пустого места, заказчик спросит, за что платит.

— За то, что его объявление прочтут.

— Он платит за набор и лист.

— Пока платит.

Климов выпрямился. Моё последнее слово он явно отнёс к тем красивым прикрытиям, которыми новый хозяин собирался заменить отсутствие опыта. Рогов взял книгу за нижний край и немного повернул к свету. Потом осторожно провёл ногтем возле тёмной рамки, не касаясь самого оттиска.

— Тут не всё с одного набора, — сказал он.

— Что именно?

— Вот это, по краям. Отдельная работа. И рисунок отдельно. На нашем прессе так сразу не выйдет.

— Значит, сразу делать не будем.

Он посмотрел на меня, проверяя, действительно ли услышал отказ от чуда.

— И цветного такого не будет, — добавил Рогов.

— Не будет.

— Бумага тоже другая.

— Возьмём ту, которую можно купить здесь.

— Тогда выйдет не так.

— Степан Лукич, мне не нужно, чтобы вышло так. Мне нужно понять, почему человек остановит взгляд именно на этом листе. То, чего у нас нет, копировать не станем. То, что можем сделать лучше прежнего, сделаем.

Рогов ещё раз посмотрел на образец и кивнул. Согласия в этом движении не было; он лишь признал, что новый хозяин пока не требует невозможного. Егор стоял с другой стороны верстатки и пытался читать крупные английские буквы.

— А здесь что написано? — спросил он.

— Название.

— Чего?

Я посмотрел на строку. Первое слово разобрал, второе могло оказаться фамилией, местом или товаром.

— Человека, желавшего, чтобы его заметили.

— Его заметили?

— Книга доехала до России. Для начала неплохо.

Егор провёл пальцем в воздухе над затейливой буквой, не решаясь коснуться страницы.

— Мы такое сможем?

— Не всё. И не завтра.

Он немного отступил, однако разочарования не показал. Для шестнадцати лет слова «не завтра» оставляли гораздо больше будущего, чем для Климова. Я перелистнул ещё несколько страниц. Каталог сам создавал нужное мне впечатление. Он был тяжёлым, настоящим и прибыл из мира, который никто из троих не мог проверить без долгого путешествия. Мне не требовалось рассказывать о типографиях Нью-Йорка, Бостона или Филадельфии, которых я не видел. Достаточно было положить перед людьми книгу и не мешать ей подтверждать моё американское прошлое.

— Там так печатают в каждой мастерской? — спросил Климов.

— В Америке много мастерских, Яков Осипович. Одни печатают лучше, другие хуже. Эта книга показывает то, чем её составители хотели похвастаться.

— Стало быть, не всю правду.

— Правду, выбранную для показа.

Климов снова посмотрел на страницы. Мы понимали друг друга лучше, чем ему хотелось показать. Он видел не великое американское будущее, а хорошо составленное доказательство чужой успешности. Именно этому я и собирался его научить, хотя слово «научить» в отношении Якова Осиповича пока лучше было не произносить.

Кот вышел из-под стола, обошёл наши ноги и сел возле пресса. Егор опустил руку, надеясь погладить его, но кот поднял лапу. Ученик вовремя отступил.

— Он тоже нанят? — спросил Егор.

— У него особые условия, — сказал я. — Не получает жалованья, не признаёт распоряжений и приходит, когда считает нужным.

— Стало быть, не нанят, — заметил Климов.

— Тогда он владелец. Это объясняет поведение.

Кот начал умываться. Судьба мастерской, американский каталог и возвращение работников не требовали от него изменения распорядка.

Я закрыл книгу и оставил ладонь на обложке.

— Положение у нас превосходное.

Климов посмотрел на пустую производственную книгу. Рогов — на пресс. Егор — на меня. Пауза получилась именно той длины, которая требовалась. За семнадцать лет я научился видеть секунду, когда недоверие ещё не стало скукой. Большой зал помогал светом и ожиданием тысяч людей. Здесь мне достались запах старой бумаги, пятна краски на полу и три человека, уже знавшие, что заказов нет. Зато никто из них не мог уйти со словами, что я скрыл положение дел.

— У нас нет ни одного заказа, — продолжил я. — Значит, нет просроченной работы. Нет заказчиков, которых мы уже успели рассердить. Нет обещаний, данных без согласия Якова Осиповича. Почти нет денег, поэтому и тратить их без счёта мы не сможем. Начинаем с места, где всякая ошибка ещё впереди и её пока можно не совершить. Ошибки всё равно будут. Но это будут наши ошибки, и исправлять их станем мы сами.

Климов скрестил руки. Рогов опёрся ладонью о край пресса. Егор слушал, чуть приоткрыв рот. Я уже различал их ритм. Климову требовался порядок, Рогову — физическая возможность, Егору — движение. Одной речью нельзя было дать им жалованье или клиента, но можно было показать, что в моей голове они занимают не одно общее место под названием «работники».

— Яков Осипович будет говорить мне, когда срок невозможен, — сказал я. — Не после того, как я его назвал, а прежде. Степан Лукич будет защищать пресс, бумагу и качество от моей торопливости. Если я потребую невозможного, он не станет портить работу ради моего самолюбия. Егор Никитич будет носить пробы, объявления и поручения по городу. Судя по тому, как он сегодня вошёл, к зиме придётся проверять, касается ли он земли хотя бы на поворотах.

Егор невольно посмотрел на свои сапоги.

— Я не бегу в мастерской.

— И правильно. Летать будете на улице.

Рогов усмехнулся, опустив голову. Климов сохранил прежнее выражение лица, но скрещённые руки немного расслабились.

— Я не обещаю вам лёгкой службы, — продолжил я. — Не обещаю, что в понедельник у двери выстроятся заказчики. Не обещаю нового пресса, гор бумаги и денег, которых у меня сейчас нет. Зато пустой мастерской не обещаю тоже. И тишины не обещаю.

— От шума жалованье не прибавляется, — сказал Рогов.

— Поэтому шум должен приносить деньги.

Я снова раскрыл каталог, теперь на странице с небольшими объявлениями и карточками.

— Люди считают, что приходят в типографию за листом бумаги. На листе может быть объявление о продаже лошади. Приглашение на обед. Извещение о собрании. Условия найма. Письмо, которое прочтут десятки людей вместо одного. Человек заплатит нам за бумагу и краску, а уйдёт отсюда с проданной лошадью, полным столом гостей, устроенной свадьбой или спасённым добрым именем.

Климов провёл пальцем по краю верстатки.

— Это если лошадь купят.

— Разумеется.

— А если не купят?

— Тогда разберёмся, кому её предлагали, что написали и где повесили объявление.

— Мы печатаем то, что приносит заказчик.

— Печатали.

Он поднял голову.

— А теперь?

— Теперь сперва спросим, чего заказчик хочет добиться.

— Напечатать объявление.

— Это то, что он просит сделать. Я спрашиваю, зачем.

Климов помолчал.

— Продать лошадь.

— Вот за это он и платит. Лист — средство.

— Покупателя мы ему не напечатаем.

— Нет. Но можем сделать так, чтобы нужный покупатель заметил объявление, понял цену и знал, куда прийти. Остальное останется за лошадью и её хозяином.

Рогов посмотрел на каталог.

— А если лошадь худая?

— Тогда хороший оттиск её не спасёт.

— Значит, не всё зависит от бумаги.

— Почти ничто не зависит только от бумаги. Поэтому нам придётся узнавать дело заказчика раньше, чем вы начнёте печатать.

Климов снял с полки одну литеру, рассмотрел её и вернул в ячейку.

— Разговоров станет больше.

— Намного.

— А работы?

— Если разговоры будут правильными — тоже.

— Если неправильными?

— Вы напомните мне, что людей звали работать, а не слушать нового хозяина.

Егор улыбнулся открыто. Климов посмотрел на него, и улыбка стала меньше, но не исчезла.

Я отошёл от каталога к середине мастерской. При двенадцати тысячах слушателей движение на два шага меняло рисунок огромного зала. Здесь оно позволило не упереться бедром в верстатку. Тело знало, что делать с вниманием, даже если вместо сцены под ногами лежали доски со следами краски.

— Сегодня четверг, — сказал я. — Сегодня и завтра вы приводите мастерскую в состояние, в котором можно принять работу. В субботу я выплачиваю первое жалованье и сверяю с Яковом Осиповичем, чего нам не хватает для начала. А с понедельника я сам впрягаюсь в поиск заказов.

Слово «понедельник» прозвучало знакомо. В другой жизни я строил на нём целые выступления. Понедельник всегда находился достаточно близко, чтобы обещание казалось серьёзным, и достаточно далеко, чтобы человек успел прожить ещё несколько удобных дней. Теперь я назначал его себе. Отступать было не перед кем, кроме трёх работников, кредитора и дома, который мог уйти с торгов.

— Почему с понедельника? — спросил Климов.

Он разрушил красивую конструкцию одним вопросом.

— Потому что до понедельника мне нужно понять, что именно вы способны выполнить, сколько это стоит и какой срок можно называть заказчику без последующего бегства из города.

— Тогда это будет не начало работы, — сказал Климов. — Это будет продолжение.

— Тем лучше. Значит, мы начали раньше обещанного.

Климов не стал спорить. Он взял перо, но пока не вернулся к книге.

— Где вы возьмёте заказчиков? — спросил Рогов.

— Начну с тех, кому уже требуется что-нибудь сообщить другим людям. Купцам нужно продавать. Дворянам — приглашать. Чиновникам — объявлять. Обществам — собирать людей. Каждому из них требуется бумага, даже если он ещё не понял какая.

— Они ходили и прежде, — сказал Климов.

— К Михаилу Андреевичу приходили за печатью. Ко мне будут приходить с делом.

— Вы уверены?

— Нет.

Слово остановило их лучше очередной паузы.

— Но я умею выяснять, что человеку нужно, — продолжил я. — Умею объяснить решение так, чтобы он согласился действовать. Это не заставит пресс печатать быстрее и не заменит ваших рук. Зато может привести к нему работу.

Я не лгал. О России 1841 года я знал мало. О типографском производстве — ещё меньше. Но семнадцать лет я превращал чужое внимание в решение, а решение — в оплату. Продукт менялся. Люди оставались людьми: откладывали неудобное, защищали привычное, боялись выглядеть глупо и соглашались охотнее, когда видели в предложении собственную цель.

— А каталог? — спросил Егор. — Его тоже будем показывать?

— Когда он поможет разговору.

— Всем?

— Нет. Редкая вещь перестаёт быть редкой, если носить её по каждой лавке.

Климов одобрительно посмотрел на каталог. Похоже, бережливость он понимал лучше вдохновения.

— В понедельник вы пойдёте по городу с книгой? — спросил Егор.

— Сначала без неё.

— А куда?

— Туда, где есть люди с деньгами и нерешёнными делами.

— Таких много, — заметил Рогов.

— Поэтому положение и превосходно.

На этот раз он усмехнулся заметнее.

Я провёл ладонью по закрытой обложке каталога.

Заявил:

— Скоро об этой типографии будет говорить весь город.

Климов посмотрел на меня устало.

— Хорошо или дурно?

— Я не стану ограничивать городу свободу разговора. Но повод дам я, а качество обеспечите вы.

Климов кивнул. Речь его не убедила. Я видел это по тому, как он посмотрел не на меня, а на производственную книгу. Там пока стояли только дата и три имени; будущее великое дело не занимало ни одной строки и не имело цены. Но Яков Осипович уже перестал решать, уходить ли ему сегодня. Теперь он оценивал, насколько далеко новый хозяин способен зайти, прежде чем мастерской придётся возвращать его к железу, бумаге и срокам. Рогов взял с подоконника фуражку и переложил её на верстатку, освобождая место возле пресса. Он тоже не поверил речи, но в субботнее жалованье поверить собирался после получения. Для начала этого хватало.

Егор смотрел на американский каталог.

— Алексей Николаевич, — сказал он, — а если весь город заговорит, мне действительно придётся весь город обегать?

— Не сразу.

— А потом?

— Потом будете жаловаться, что вам не дают постоять на месте.

Он обдумал это и кивнул. Верил он, кажется, не всему, но возможность летать по городу уже принял как часть службы.

Кот закончил умываться, подошёл к каталогу и понюхал угол обложки. Я убрал книгу прежде, чем он решил оставить на американском будущем собственную отметину.

— Речь окончена, — сказал я. — Теперь нужно решить, что делать сегодня.

Климов вернулся к книге и дописал строку. Рогов подошёл к прессу, провёл рукой по железной раме и показал Егору на тряпку, лежавшую возле стены. Егор взял её, однако прежде ещё раз взглянул на меня.

— До понедельника не летать?

— До понедельника научитесь ходить по делу. Скорость приложится.

Климов закрыл чернильницу.

— Каталог красивый, Алексей Николаевич. Теперь покажу, чем мы располагаем на самом деле.

Климов закрыл американскую книгу, осторожно сдвинул её к краю верстатки и открыл верхнюю наборную кассу. Ещё недавно маленькие металлические бруски казались мне одинаковыми. Теперь, когда он провёл пальцем над рядами, в них обнаружился порядок: крупные литеры лежали отдельно, мелкие отдельно, знаки препинания занимали собственные ячейки, а пустые места сразу выдавали то, чего не хватало.

— Основной шрифт есть, — сказал Климов. — Для объявлений, бланков, небольших книжек. Крупный беднее. Вот этот изношен. Этого недостаёт. Здесь смешали два начертания, нужно разобрать.

Егор потянулся к кассе.

— Я разберу.

— Сначала покажешь мне каждую сомнительную литеру, — сказал Климов. — В прошлый раз ты тоже разобрал.

— Я тогда только две положил не туда.

— Семь.

— Семь, — согласился Егор.

Я подошёл ближе. Климов вынул одну литеру, положил её мне на ладонь и повернул так, чтобы я увидел выступающий знак. Буква стояла зеркально. Я попробовал представить, сколько таких крошечных предметов требовалось найти, поставить в строку, собрать в страницу и не перепутать по дороге. В прежней жизни текст появлялся на экране раньше, чем человек успевал осознать ошибку. Здесь каждая ошибка имела вес и занимала место.

— Сколько времени займёт объявление? — спросил я.

— Какое?

— Обычное. Заголовок, несколько строк, цена и адрес.

— Какой заголовок?

— Пока любой.

— Крупный или этим шрифтом?

— Допустим, крупный.

— Рамка нужна?

— Нужна.

— Какая?

Я посмотрел на него. Климов ждал спокойно.

— Я понял, — сказал я. — Никакого обычного объявления не существует.

— Существует. Когда текст перед глазами.

Он вернул литеру в ячейку. Первый пункт будущего порядка возник сам собой: заказ нельзя было оценивать по названию. Мне могло казаться, что клиент просит маленький листок, но для Климова значение имели число строк, размер букв, ширина набора, рамка, исправления и количество экземпляров.

Я взял лист бумаги и перо.

— Тогда пойдём от готового. Что вы должны получить от меня, прежде чем назвать срок?

Климов загнул палец.

— Текст.

Второй.

— Размер листа.

Третий.

— Число экземпляров.

Четвёртый.

— На одной стороне или на двух.

— Оформление?

— Если требуется.

— Бумага?

— Какая будет.

— Исправления заказчика?

Климов посмотрел на меня внимательнее.

— Вот это прежде всего.

— Почему не сказали сразу?

— Потому что люди всегда говорят, что исправлений не будет.

— А потом?

— Потом находят.

Рогов, стоявший у пресса, коротко усмехнулся.

— На пробе умнеют, — сказал он.

Я записал всё по порядку. Текст. Размер. Тираж. Одна или две стороны. Бумага. Оформление. Проба. Число исправлений. В моей прежней работе это называлось техническим заданием, но произносить такое вслух не требовалось. В любой эпохе человеку полезно сначала решить, чего он хочет, и лишь затем требовать срок.

— Кто читает пробу? — спросил я.

— Я, — ответил Климов. — После меня вы или заказчик.

— Если заказчик исправляет текст?

— Набираем исправления.

— Срок меняется?

— Если исправлений много.

— Цена?

— Это уже ваше дело.

— Нет. Сначала ваше. Вы говорите, сколько добавилось работы. Я решаю, сколько она стоит.

Климов не ответил сразу. Он явно ожидал, что право назначать цену я оставлю себе целиком, а последствия обещаний — мастерской. Именно так, судя по нескольким прежним замечаниям, иногда поступал Михаил.

— И срок тоже называю я, — продолжил я. — Но только после того, как вы скажете, что возможно.

— А если клиент требует сразу?

— Я скажу, что должен посоветоваться с человеком, отвечающим за работу.

— Хозяева не любят говорить, что им нужно советоваться.

— Клиенты не любят получать заказ позже обещанного.

Климов закрыл кассу.

— Это они не любят ещё больше.

Я записал рядом: срок — только после Климова. Надпись вышла неровной. Перо цеплялось за бумагу, пальцы держали его чужой привычкой, которая сохранилась в теле не полностью. Я перечитал строку и остался доволен не почерком, а смыслом.

— Теперь пресс, — сказал я.

Рогов снял сюртук, аккуратно сложил его на свободной верстатке и остался в рубахе и жилете. Затем закатал рукава и подошёл к железной раме. До этой минуты станок казался мне одним тяжёлым предметом. Под руками печатника он разделился на части, у каждой из которых имелось назначение и собственный способ отказать в самый неподходящий момент. Рогов показал плоскую поверхность, куда ставили форму, затем устройство нажима, рычаг и место, где подавался лист. Объяснял он коротко, останавливаясь после каждой части, словно не был уверен, что новому хозяину требуется знать больше.

— Сколько он печатает за час? — спросил я.

Рогов провёл ладонью по рычагу.

— Если форма готова, бумага нарезана, краска хорошая, Егор подаёт без задержки и ничего не случится — около двухсот оттисков с одной стороны.

Я записал число.

— Не записывайте, — сказал Рогов.

— Почему?

— Потому что потом скажете заказчику.

— Я ещё ничего ему не сказал.

— Но записали.

Я посмотрел на цифру и перечеркнул её одной линией, оставив читаемой.

— Так лучше?

— Не намного.

Климов подошёл к нам.

— Двести — это когда всё уже сделано, Алексей Николаевич. Набор в это не входит. Проба не входит. Исправления не входят. Бумагу приготовить — не входит. Краску развести — не входит. Если печать с двух сторон, листы нужно просушить и прогнать снова.

— Если тираж сто экземпляров, вы не закончите его за полчаса.

— Напечатать одну сторону можем и быстрее часа, — сказал Рогов. — Заказ за час не сделаем.

— Значит, скорость станка и срок заказа — разные вещи.

— Разные, — подтвердил Климов.

Я обвёл перечёркнутую цифру и подписал рядом: не обещать.

Я прошёл вокруг пресса. С обратной стороны на железе виднелся старый потёк масла. Возле основания стояли небольшая банка, тряпки и инструменты. Рогов поднял одну деталь, проверил её пальцами и положил обратно.

— Что с ним сейчас? — спросил я.

— Работать будет. Но сперва очистить. Здесь подтянуть. Здесь смазать. Нажим проверить на пробе.

— Что-нибудь покупать?

— Масло. Немного. Ещё одну вещь Климов запишет, я названия вам не объясню — всё равно не запомните.

Я записал: покупает или проверяет Рогов.

Странное дело: чем больше эти люди ограничивали мои полномочия, тем спокойнее мне становилось. Вчера типография была тёмным помещением с железным прессом, о котором я не знал ничего. Теперь рядом с каждой неизвестностью появлялся человек, отвечавший за неё. Климов знал набор и сроки. Рогов — станок, краску и качество. Егор мог носить, чистить, подавать и учиться. От меня не требовалось становиться четвёртым, худшим печатником. Мне требовалось выстроить порядок, в котором трое хороших работников не будут расплачиваться за мои обещания. Это я умел.

— Покажите всё, что можно использовать для оформления, — сказал я.

Климов отвёл меня к шкафу. На полках лежали рамки, линейки, разделители и несколько простых клише. Часть была завёрнута в бумагу, на некоторых стояли пометки, сделанные рукой Михаила. Климов доставал предметы по одному, называл назначение и сразу добавлял ограничение.

— Эта рамка хороша для карточки.

— Для приглашения?

— Можно.

— Для объявления о продаже?

— Смотря что продают.

— Лошадь.

— Тогда можно без рамки.

— Почему?

— Лошадь от неё лучше не станет.

— Но объявление заметят.

— Если рамка не съест место для слов.

Мы снова вернулись к каталогу. Я раскрыл страницу с простым объявлением и показал на свободные поля.

— Что из этого мы можем сделать своими средствами?

Климов долго рассматривал страницу. Теперь он смотрел не на американскую роскошь целиком, а разбирал её на доступные части.

— Заголовок похожий наберём, только меньше. Линию поставим. Рамка у нас проще. Вот этого украшения нет.

— Без него.

— Здесь другой шрифт.

— Наш будет читаться?

— Будет.

— Значит, достаточно.

Он перелистнул страницу назад, потом вперёд.

— Если заказчик не потребует заполнить всё место.

— Это моя забота.

— Он скажет, что за пустую бумагу платить не желает.

— Тогда я объясню, что платит за заметность.

— А если не поймёт?

— Покажу два образца. Один — как прежде. Другой — как предлагаю я. Пусть выберет.

Климов немного помолчал.

— Для двух образцов нужно два набора.

— Значит, покажу не каждому. Только там, где заказ стоит лишней работы.

Я записал ещё одну строку: образец — только если оправдан ценой.

Теперь вопросы появлялись быстрее ответов. Какой самый маленький заказ выгодно принимать? Что можно напечатать за день? Какие работы требуют внешнего гравёра или переплётчика? Сколько бумаги портится на пробах? Когда нужна предоплата? Что из материалов расходуется до получения денег от клиента? Где заканчивается обычная работа и начинается срочная?

Климов отвечал неохотно, когда вопрос был слишком общим, и подробно, когда перед ним появлялся конкретный пример. Рогов вмешивался лишь там, где дело касалось пресса, краски или листа. Егор сначала слушал, потом начал приносить из шкафов то, о чём говорили, и дважды успел вернуться прежде, чем Климов закончил объяснение.

Через четверть часа стол был занят бумагами, рамками, несколькими образцами прежних заказов и моей исписанной страницей. Я перестал замечать, что рубаха на мне застёгнута не так удобно, как современная сорочка, что перо пачкает средний палец, а за стеной по двору проехала телега, какие я прежде видел только в музеях и кино.

Время, тело и помещение оставались чужими. Разговор стал знакомым. У нас был продукт. Была производственная мощность. Были ограничения. Не было клиентов и денег на долгую жизнь. Вокруг этих четырёх обстоятельств можно было строить работу.

Я задал Климову очередной вопрос, он сухо поправил саму постановку, Рогов назвал физический предел, а Егор нашёл нужный образец. Люди начали отвечать не новому хозяину, которого видели впервые, а друг другу через меня. В прежней жизни именно в этот момент совещание переставало быть знакомством и становилось рабочим.

— Что мы можем принять сегодня? — спросил я.

Климов оглядел мастерскую.

— Небольшое объявление. Карточки. Бланк. Короткое приглашение. Если без особых затей.

— И когда отдать?

— После просмотра текста скажу.

— Вы быстро учитесь моим правилам.

Рогов снял крышку с банки, понюхал остаток краски и показал Климову.

— Этого мало.

Краска у стенок загустела. Климов провёл по ней деревянной лопаточкой и покачал головой.

— На пробу хватит. На весь заказ придётся покупать.

— Сколько? — спросил я.

— Смотря, какой заказ.

— Яков Осипович, вы начинаете получать удовольствие.

— Я пытаюсь не назвать вам число, которое вы потом превратите в обещание.

Я записал краску в список немедленных покупок.

Дальше перебирали бумагу. В дальнем шкафу действительно обнаружилась пачка с отсыревшим краем, о которой говорил Егор. Он торжественно показал, что ничего не трогал без разрешения. Климов отделил несколько листов, осмотрел их на свет и велел разложить отдельно.

— Пропала? — спросил я.

— Не вся. На хорошую работу не пойдёт.

— На пробу?

— Часть можно.

— Значит, не выбрасываем.

Остальная бумага различалась размером, плотностью и состоянием. Я не пытался запоминать названия. Вместо этого попросил Климова разделить её по назначению и написать на каждой пачке, для чего она годится. Он ответил, что сам и без надписей знает.

— Вы знаете, — сказал я. — Я нет. Егор пока тоже не всё знает. Если вас не будет в комнате, мастерская не должна превращаться в загадку.

Климов посмотрел на меня.

— А если меня не будет дольше?

Вопрос прозвучал спокойно. Он проверял не порядок на полках, а то, насколько я собираюсь зависеть от одного человека.

— Тогда ваши записи помогут другому не погубить всё в первый день. Но пока я предпочитаю, чтобы вы были здесь.

— Записки не заменят мастера, — сказал Климов.

— Поэтому я нанял мастера, а не записки.

Он взял кусок бумаги и начал подписывать пачки.

К полудню список немедленных дел занял почти весь лист: очистить пресс, проверить нажим, разобрать оставшийся набор, пересчитать недостающие литеры, отделить пригодную бумагу. Купить краску, масло и несколько мелочей для ремонта. Подготовить простые образцы: объявление, карточку, приглашение и бланк. Ни один пункт не казался сложным. Вместе они превращали закрытую мастерскую в место, способное принять клиента.

Прасковья Ивановна появилась в дверях наборной.

— Обедать будете?

Я взял производственную книгу и пошёл за ней. Работники остались в мастерской.

На кухне Прасковья Ивановна сняла крышку с горшка и выпустила облако пара.

— Сколько стоит содержание дома? — спросил я.

— Какое содержание?

— Еда, свечи, дрова, вода, стирка. Всё, без чего я через неделю стану холодным, голодным и дурно одетым хозяином хорошей типографии.

— До холода ещё далеко.

— Тогда начнём с голода.

Прасковья Ивановна вытерла руки и стала перечислять. Она не называла общей суммы. Хлеб покупался одним порядком, мясо другим, свечи зависели от того, сколько комнат я намерен освещать, а дрова — от погоды и моей готовности сидеть зимой в сюртуке. Вода требовала платы за доставку. Стирка считалась отдельно. Моё желание получить одно число она встретила с тем же недоверием, с каким Климов относился к обычному объявлению.

— Если жить скромно? — спросил я.

— А вы как собирались?

— Теперь — скромно.

— Тогда не жгите по две свечи там, где хватает одной. Не топите пустые комнаты. Вина к столу не держите без гостей. За воду платите вовремя.

— А жалованье ваше?

Она назвала сумму. Я записал её рядом с тем, что уже сообщил Климов о работниках. Общий месячный расход на четверых составил около сорока двух рублей.

— Платить по-прежнему? — спросил я.

— Мне — в конце месяца.

— Работникам по субботам.

— Так Михаил Андреевич делал.

— Значит, пока сохраняем.

Прасковья Ивановна подвинула ко мне тарелку.

— Считайте после обеда. Остынет.

К вечеру Климов разобрал оставшийся набор и составил перечень недостающих литер. Рогов очистил часть пресса, нашёл ещё два места, которые следовало подтянуть, и отказался назвать окончательную сумму до осмотра при дневном свете. Егор перебрал бумагу, трижды перенёс одну и ту же пачку и лишь с четвёртого раза поставил её туда, куда Климов показывал с самого начала. Заказов по-прежнему не было, но мастерская уже производила рабочий шум, а это после вчерашней тишины казалось почти выручкой.