12

Саундтрек: Jorge Mendez — Cold

Линара

— Вещи в комнате, — говорит Дмитрий, остановившись в проёме кухни. — Помимо основного привезли всё, что было в списке.

Поднимаю взгляд от чашки, в которой уже остыл чай. Сердце бьётся сильнее — потому, что там именномои вещи, что-то своё. Осколок прежней жизни, которой больше нет, но которую я до сих пор чувствую под кожей, каждой клеточкой своего тела.

Ольга что-то говорит вслед, но я уже не слышу. Взбегаю по лестнице, влетаю в комнату с широченной улыбкой и… замираю.

Внутри всё обрушивается.

Замечаю несколько коробок, но взгляд цепляется за другое. Он стоит на полу, немного накрытый тканью, но я узнаю его сразу — даже в таком состоянии. Проигрыватель отца. Старый, деревянный, с небольшими трещинками. Он был почти семейной реликвией. Мы с папой слушали на нём пластинки. Он делал вид, будто дирижирует оркестром, мама танцевала на кухне, увлекая меня за собой, Олег закатывал глаза, улыбаясь. Отец смеялся, когда я просила включить ту, где «поют так красиво». Мне было лет шесть. Или семь? Тогда всё казалось вечным.

Теперь крышка разбита, стекло треснуто, а одна из ножек отломана. Как будто сердце раскололи на части.

Опускаюсь на пол рядом, ноги подкашиваются. Прижимаю ладони ко рту и начинаю плакать. Почти беззвучно, стараясь не всхлипнуть, чтоб не привлекать внимания.

Осторожно дотрагиваюсь до крышки пальцами, провожу по корпусу, так невесомо, будто там не трещины, а открытые раны. Они кровоточат, незаметно, как и во мне.

И вдруг — почти физическое ощущение, будто в комнате кто-то есть. Едва уловимое, как дыхание за спиной, как лёгкое колебание. Воздух изменился. На долю секунды замираю, спиной ощущая взгляд.

Слышу, как бьётся сердце — слишком громко для такой тишины. Оно как будто хочет что-то сказать, будто понимает то, чего я сама ещё не осознала.

Я оборачиваюсь, оглядывая комнату — пусто. Прислушиваюсь, в коридоре тихо.

Проходит несколько секунд, и всё исчезает. Комната снова пуста, больше нет этого присутствия. Но внутри что-то меняется. Будто кто-то молча держал меня за руку, не дотронувшись.

Возвращаю взгляд к проигрывателю и меня снова уносит в водоворот жалости и воспоминаний. Слёзы текут по щекам непрекращающимся потоком.

Не знаю, сколько времени проходит, но в какой-то момент становится невыносимо. Выпрямляюсь, сажусь ровнее, натягивая плед на плечи. Поднимаюсь, вытираю лицо и спускаюсь вниз.

Ольга в гостиной, перебирает какие-то бумаги. Слышит мои шаги и сразу поднимает взгляд, мягко улыбаясь. Встречаемся взглядами, и её улыбка медленно стекает с лица.

Она присаживается на диван и хлопает ладонью рядом с собой, приглашая присесть.

— Милая, я ждала тебя в другом настроении. Там же были твои вещи, разве ты не должна была радоваться?

— Да, — выдыхаю, и сажусь рядом. — Просто… Там был проигрыватель. Папин, — поднимаю на неё взгляд. — И он полностью разбит.

Женщина молчит, поджимая губы. Опускаю голову ей на плечо. Она обнимает меня, проводит ладонью по волосам, так бережно, как когда-то мама. И я снова начинаю рыдать, уже не сдерживаясь.

— Это была память. Не просто вещь. Мы с ним… — делаю глубокий вдох, стараясь остановить слезы. — Мы с папой на нём слушали музыку, это было… наше с ним. Понимаете?

— Понимаю, милая. Очень хорошо понимаю.

В этот момент слышу шаги. Чувствую взгляд, понимая, кому он принадлежит до того, как поднимаю голову.

Андрей. В спортивных штанах и тёмной футболке, которая от влажности липнет к телу. Волосы растрёпаны, по лбу стекают капельки пота. Видимо, только что из зала.

Он замирает в дверях, взгляд немного растерян, будто он не ожидал увидеть такую картину.

На несколько долгих секунд зависаем взглядами друг на друге. Я не выдерживаю первая:

— Передайте своим людям, — язвлю, — огромное спасибо. Особенно за то, как аккуратно они обращаются с чужими воспоминаниями.

Ольга чуть напрягается, сжимая мои плечи, но молчит.

Андрей поднимает бровь, прищуриваясь, смотрит на меня в упор. Взгляд леденеет, становится острым. Никакой растерянности, только холод и льды Антарктиды. Он сводит брови, вижу, как напрягаются мышцы, еле заметно ведет головой. А потом молча разворачивается и уходит.

— Засранец, — шепчу, опуская голову. — Чёрствый засранец. Ну почему нельзя по-человечески?

— Сейчас ты не права, Линара, — говорит Ольга мягко, но уверенно. — Он бы никогда не допустил, чтобы такое случилось с дорогой тебе вещью.

Моргаю, нахмуриваясь. Пытаюсь понять смысл её слов.

— Что?

— Он сам ездил к тебе в квартиру, — тихо произносит. — Лично. Он мог отправить туда кого угодно, но поехал сам. Дмитрий сказал, — добавляет поспешно. — Он сам контролировал процесс, упаковывал часть вещей, сверялся со списком, проверял ребят.

— Он? — я действительно не понимаю как это возможно и для чего он вообще это делал. Получается проигрыватель был сломан до того, как они его привезли?

Сердце пропускает удар. Я не знаю, что чувствую, во мне столько эмоций, что они смешались в один огромный клубок. Даже не вижу за что я должна потянуть, чтобы попытаться его распутать. Что я чувствую? Страх, благодарность, тревогу, растерянность или всё сразу?

Ольга внимательно смотрит мне в глаза, и откидывается на спинку дивана.

— Это в его стиле. Он не всегда был таким, каким ты его видишь. Но и не всегда, что мы видим оказывается именно тем, чем нам кажется.

Она улыбается чуть печально, будто вспоминает что-то далёкое и очень родное.

— Ну, может, к кому-то он и тепло относится, но не ко мне, — качаю головой. — Он будто весь изо льда.

Ольга тихо смеется, гладя меня по руке.

— Милая, он из тех, кто не говорит, а делает. Просто не на показ. Андрей всегда всё контролирует, следит за всем лично, если хочешь, держит руку на пульсе. А те, кто оказываются в его доме, автоматически становятся для него не чужими людьми. Даже если ты временный гость. И даже если он это отрицает, или делает вид, что это не так.

Я удивлённо смотрю на неё. Всё, что я слышу об Андрее не соотносится с моим представлением о нём. Я понимаю, что могут быть вспыльчива и субъективна, и, что эти люди пробыли с ним намного дольше моего, но… Это «но» не дает мне покоя.

— Вы давно его знаете?

— Очень давно. Я… раньше работала совсем в другой сфере. Муж у меня был не простой человек. Не среднестатистический работник, скажем так, — улыбается она с какой-то печалью. — Потом он погиб, а меня попытались подставить. И у них почти получилось. Все отвернулись. А Андрей… Андрей просто взял и нашел доказательства, что я ни при чём, — пожимает плечами. — Месяцами работал втихую, я даже не знала. Он мог ничего не делать, но сделал.

Она на секунду замолкает. В глазах — что-то личное, трепетное.

— Потом он предложил мне работу в моей области. Я отказалась. Мне не хотелось возвращаться в прошлое. Я тогда была… раздавлена. Всё навалилось. У нас с мужем не было детей. Мне не к кому было обратиться или пойти. И Андрей стал точкой опоры. После этого я осталась у него на той должности, что занимаю сейчас. Наверное, навсегда.

— А Дмитрий? — спрашиваю осторожно, почти шёпотом.

Ольга улыбается очень тепло, немного прищурив глаза.

— А Дмитрий… Димке он тоже помог в своё время, когда тот чуть не влип по глупости. Андрей для него — больше, чем начальник. Там своя история, не мне тебе о ней рассказывать.

— Почему он это делает? — спрашиваю больше в пустоту, чем у Ольги.

В голове снова возникает картинка как он стоял в дверях, как нахмурился после моих слов, как смотрел, как ушёл, не проронив ни слова. Как будто хотел что-то сказать — и не смог. Или не захотел.

— Потому что у него такая природа. Он не умеет быть равнодушным. Он всегда заботится, оберегает, просто проявляет это по-своему. Иногда неуклюже, иногда резко. Но он это делает так, как умеет.

Ольга ещё раз приобнимает меня, хлопает по ладони, поднимается и выходит.

Я остаюсь сидеть в тишине, уставившись в одну точку. Внутри всё сжимается, вина колит где-то под ребрами за мой резкий выпад в сторону Андрея. Зачем я это сделала? Он ведь привез вещи… Да, спустя долгие недели, но привез. Даже если проигрыватель был цел, он мог разбиться не по его вине.

В голове мелькают обрывки воспоминаний: как он смотрел на меня при первой встрече, как сдерживал раздражение после, как объяснял причины своих поступков, вечер на кухне, когда он слегка улыбнулся.

Тогда я решила, что мне показалось. А теперь? Может, и правда… не всё так однозначно, и я ошибаюсь на счёт него? Или может, я просто пытаюсь убедить себя, что в этом холоде есть хоть капля тепла?

Но почему именно на меня у него такая реакция? Почему именно я вывожу его из себя? В нём столько противоположностей…

Хочется просто лечь и отключить голову, не думать. Но против своего желания, поддаюсь какому-то порыву, медленно поднимаюсь и подхожу к окну. Аккуратно облокачиваюсь о стену, поднимаю глаза и замираю, наблюдая, как Андрей играет во дворе с собаками.

Один из псов прыгает рядом, пытаясь выхватить из его рук мяч. Второй подбегает, и ставит лапы Андрею на спину. А он… улыбается. Открыто, искренне.

В моей голове ломается представление обо всём, что я видела до этого.

Андрей отталкивает вторую собаку, чешет её за ухом и кидает мяч первой. Двигается легко, быстро. Сейчас он выглядит живым, как никогда.

Наблюдаю за этой сценой, затаив дыхание. Чувствую себя воришкой, который знает, что не должен видеть этого, но не могу отвести взгляд. Потому что сейчас он без своей привычной маски отчуждения и холода. Я впервые вижу его таким…

Я — эмоциональная, не умеющая вовремя замолчать, с постоянной кучей вопросов и тревог. Он — молчаливый, холодный, сдержанный, решающий всё за других. И в этой сдержанности я не замечала одного — надежности. Тихой силы, ответственности, которую он без страха берет на себя. Он все время рядом и одновременно далеко. Молчит, смотрит, принимает решения. Но еще ни одно не навредило мне.

Доверил ли Олег меня ему, если бы не был уверен? Кончено же — нет. Андрей держит слово. Непривычно для меня, действительно по-своему, странно, без слов, но… держит.

Вздыхаю, в голове каша. Не шевелюсь, боясь, что меня заметят. Он сам поехал за моими вещами. Сам! И почему-то этот жест волнует меня больше всего остального.

Что, если он действительно не умеет по-другому?

Что, если он не такой, каким хочет казаться?

***

Саундтрек: RIOPY — Forgive Me

Андрей

Поднимаюсь по лестнице, и застываю на последней ступени. Слышу всхлип, моментально поворачивая голову в сторону комнаты Линары. Этот звук цепляет что-то во мне, и я замираю. Прислушиваюсь, чтобы убедиться, что мне не показалось.

Тишина и снова тихий, короткий звук. Не послышалось…

Аккуратно ступаю по коридору, чтобы не привлечь к себе внимания. Не хочу, чтобы она заметила, даже не знаю зачем иду туда. Никакой логики, только инстинкты.

Дохожу до двери и вижу, что она закрыта не до конца. Сомневаюсь буквально пару секунд. Этого достаточно, чтобы в голове промелькнули десятки вариантов почему мне не стоит туда входить. Но я всё равно тяну руку и приоткрываю разделяющее нас полотно, застыв на пороге.

Линара сидит на полу на коленях, спиной ко мне. Голова опущена, плечи вздрагивают, руки прижаты ко рту, видимо, чтобы заглушить звук, рвущийся из груди. Она плачет. Тихо, почти незаметно, но в этом молчании больше боли, чем в любом крике.

Меня будто ударяет. Боль в груди поднимается неожиданно, рефлекторно. Как вспышка, которая опаляет изнутри. Смотрю на Линару, и в какой-то момент пространство между прошлым и настоящим исчезает. Я помню не образ, не конкретное лицо, а ощущения…

Делаю ещё несколько шагов вглубь комнаты. Я не должен быть здесь, не должен этого видеть. Но и уйти не могу.

Перед ней старый, разбитый проигрыватель. Тот самый, из её квартиры. Он был в списке, который она отдала Дмитрия. Когда я нашел инструмент, его состояние говорило само за себя — его не восстановить, но я зачем-то забрал его. До сих пор не могу объяснить себе для чего.

Линара убирает одну руку от лица и проводит ей по корпусу устройства. Осторожно, как будто гладит его, будто перед ней кто-то живой, теплый, родной. Проводит по поверхности кончиками пальцев так осторожно, будто боится ранить. В этом движении столько нежности, что меня на секунду прошибает током.

Теперь я понимаю, он был нужен ей не как старинная вещь. Этот сломанный, разбитый в дребезги прибор — единственное, что осталось. Не техника, а символ, дом, память.

Рассматриваю Линару без её привычной язвительности, без защитных реакций, без вызова. Просто девушка, у которой отняли всё, и теперь даже поломанная вещь кажется ей последним якорем, за который она не может ухватиться.

Маленькая. Хрупкая. Одинокая.

Поддаюсь какому-то странному порыву, делая ещё несколько шагов. Тяну руку — хочу коснуться, просто побыть рядом. Показать, что она не одна? Не знаю.

Вовремя себя одергиваю. Зачем? Чтобы что? Она не должна видеть во мне слабость. Я ей никто, она не просила. И уж точно ей не нужна моя жалость или поддержка. Всё, что она ждёт от меня — это новость, что свободна.

И именно это знание почему-то выворачивает меня изнутри. Лед, был который у меня в груди долгие годы дает трещину. Эта девушка вызывает во мне вихрь эмоций, которые мне не подвластны, которые я не могу контролировать. Злость теперь присутствует во мне будто перманентно: на себя, на неё, на этот хаос, который она невольно принесла в мою жизнь. Она не должна была стать частью этого. Я не должен чувствовать.

Отступаю. Делаю шаг назад, затем ещё один, и ещё. Бесшумно выхожу в коридор, как будто не заходил сюда вовсе. Мне здесь не место.

Аккуратно прикрываю за собой дверь, чтобы не выдать своего присутствия. На секунду задерживаюсь. И только тогда позволяю себе выдохнуть. Холод внутри возвращается. Медленно и упрямо. Словно я его вытаскиваю сам — чтобы снова стать тем, кем должен быть, кем являюсь уже много лет.