22

Андрей

— Только не говори, что не скучал, — раздаётся за спиной голос, разрезающий тишину.

Он отдается в висках болью, которую я считал давно приглушенной. Закрываю глаза, сжимая подлокотники кресла.

Голос, как и прежде, холодный, спокойный, уверенный, в какой-то мере даже ленивый, чуть насмешливый, и знакомый до такой степени, будто я слышал его только вчера. Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять кто это. На мгновение внутри всё замирает, в груди нарастает напряжение, в голове шумит пульс.

Беру паузу, контролируя каждый мускул, взгляд, чтобы не выдать ни единой эмоции, ничего из того, что на самом деле испытываю. Делаю вдох, считая про себя до трех, чтобы погасить вспышку гнева.

Оставаясь в кресле, медленно разворачиваюсь. Как будто его присутствие здесь не вызывает в груди едва сдерживаемого желания раскрасить его лицо и вышвырнуть за дверь.

Виктор. В точности такой же, каким я видел его шесть лет назад, ни на грамм не изменился. Стоит в дверях, как ни в чем не бывало. В темном распахнутом пальто, безупречном костюме, приглушённого серого оттенка, с идеально уложенными волосами. Те же манеры, те же движения, та же ухмылка.

Но я знаю, кто передо мной. Социопат, умеющий подбирать правильные слова, убивая ими с точностью любой пули. Его улыбка ровная, застывшая, блеклая, как и взгляд. Чувствую слабый запах его одеколона, и к горлу моментально подступает тошнота.

— Удивлён? — спрашивает, делая пару шагов вглубь кабинета.

— Нет. Ждал, что явишься раньше, — отвечаю ровно.

Виктор поджимает губы, в притворном разочаровании, осматривается, словно проверяя, всё ли стоит на своих местах, будто находится на своей территории.

— Ты потерял нюх, Андрей. Странно, что тебя никто не уведомил о моем визите.

Усмехаюсь, отвечая не сразу. Даю себе еще секунду притупить внутренний крик. Я знаю, что, если проявлю сейчас хоть каплю слабости, малейший грамм эмоции — он вынесет тараном остатки моего спокойствия.

Сжимаю челюсть до боли в скулах. Поднимаюсь на ноги, перебирая бумаги. Чисто машинальное движение, чтобы занять руки, и не сжать пальцы на его глотке.

— Ты не та угроза, о которой мне должны сообщать. К тому же, ты всегда приходишь без приглашения.

Откладываю эти чертовы документы в сторону, и наконец-то поднимаю голову, чтобы встретить с ним взглядом. Надеюсь, моего самообладания хватит на этот разговор, потому что я уже чувствую, как оно трещит по швам.

Говорить не хочется. Много слов могут сорваться слишком рано, и я знаю, что он ждет этого. Пришел сюда, как хищник, вынюхивающий запах крови. Он любит проверять границы, любит выжидать, выходить на сцену, когда никто не ожидал. Но я не позволю ему выиграть ни этот бой, ни войну.

— Говорят, у старых знакомых не спрашивают разрешения, — мягко произносит, снова осматриваясь. — Или ты уже не рад видеть друга?

— Ты никогда им не был, — отбиваю спокойно. Слишком спокойно для того, что происходит у меня внутри.

Он усмехается, проходит мимо. Не отвожу от него взгляд, замечая, как блестят его глаза.

— Другом — возможно, но мы были с тобой партнёрами по одной маленькой партии. Помнишь? Шесть лет назад. Ты тогда сгорал заживо, Андрей, в глазах кипела ярость, все твои стены рушились, превращаясь в прах, но ты до последнего думал, что контролируешь ситуацию. Говорил держаться подальше, кричал о какой-то защите. Сейчас ты тоже это обещал?

Конечно, я помню. И теперь — мы снова на одной территории, правда, теперь роль гостя за ним. Но легче от этого не становится.

Молчу, не позволяя Виктору видеть, как глубоко меня это ранит. Каждое слово — яд, медленно попадающий в чертоги памяти, и разъедающий старую боль.

Звери, что сидят на цепях внутри, поднимают головы, готовые сорвать в любой момент. Меня одолевает желание спустить их с привязи, и вместе с ними броситься в бой, но нет. Он этого хочет, ждет, питается эмоциями, как паук, высасывающий жизнь из жертвы. Я не предоставлю ему такой возможности.

— Вкусы у тебя, как я погляжу, не меняются, — осторожно касается спинки кресла пальцами. — Говорят, у тебя в компании засияла новая звезда.

Позволяю ему высказаться. В этом слабость Виктора — он не может держать язык за зубами, особенно когда считает, что контролирует ситуацию.

Болтовня ни о чем порядком начинает раздражать, но я продолжаю участвовать в его представлении. Если начну говорить — сорвусь. Чувствую, как под кожей закипает злость, она бурлит в груди, словно раскаленная магма.

Завожу руки за спину, сжимая кулаки. Сдерживаюсь из последних сил, не позволяя эмоциям вырваться наружу ни в каком проявлении.

— Неожиданно вежливо с твоей стороны подождать, пока она уйдёт.

Я знаю, что Виктор не случайно появился в офисе именно сейчас. В этот раз Линара вне разговора, но я понимаю, что не благодаря моей интуиции. Он знал, когда прийти, знал, что я останусь один, и главное — знал, чтоеёздесь не будет.

Но сейчас, я радуюсь, что он выбрал такую стратегию. Она не должна видеть этого, не должна слышать, как в этой комнате будут вскрываться старые раны.

— Если ты пришёл по делу — говори.

— О, я всегда по делу, Андрей, — он усмехается, отзеркаливая мою позу. — Просто в отличие от тебя я умею совмещать приятное с полезным.

Он прищуривается, слегка наклоняя голову, явно наслаждаясь ситуацией. Проходит вдоль шкафа, окидывая взглядом всё вокруг, и замирает у шахмат. Садится за стол, перебирая фигуры, как будто у него есть на это право.

— Сыграем? — бросает, выстраивая позиции, и не глядя на меня.

Сажусь напротив, не сводя с него взгляда, оцениваю каждый шаг, каждое действие. Виктор крутит в руках фигуры, прежде чем поставить их на позиции.

— Эта жизнь так циклична, не находишь? — он усаживается удобнее в кресле, закинув ногу на ногу. — Зеркальна, я бы сказал: ты, я, женщина между нами. Ты снова держишь на руках отражение той, кого потерял. И снова не можешь её защитить.

Адреналин бьет в голову. Он вновь прикасается к тому, что я прятал все эти годы. Сейчас кажется, что в сердце зияет дыра, которая разрастается с каждым словом всё больше.

Не подаю вида, что его слова оседают где-то под ребрами, делая ход. Виктор усмехается.

— Мне даже приятно, что ты не изменился. Как думаешь, в этот раз ты снова пожертвуешь королевой? — произносит он слишком спокойно.

Делает ход, думает, что ведет, что всё просчитал. Молча хожу ладьей, напоминая ему, что тоже умею ставить ловушки.

Он улыбается, делая шаг ферзем.

— Зачем ты пришел?

— Я пришёл, чтобы напомнить, что каждая партия имеет цену. И иногда она не только в цифрах.

Замираю на мгновение, маскируя своё замешательство под размышлением следующего хода. Он говорит слишком спокойно, выверено, будто мы обсуждаем погоду.

— Если ты угрожаешь мне, Виктор, делай это без намёков. Я не из тех, кто любит недосказанность, — бросаю на него взгляд исподлобья.

— Я не угрожаю, Андрей, я всего лишь предупреждаю. Некоторые не умеют считать ходы, действуют на эмоциях. А ты, кажется, начал слишком часто на них опираться.

Продолжаем играть, каждый ход — выстрел. Я чувствую, как в груди всё сжимается, каждое его слово выворачивает меня наизнанку.

— Тебе не больно смотреть ей в глаза? — спрашивает неожиданно. — Ты ведь всё ещё видишь в ней ту, которую потерял.

— Она тут ни при чём, это её не касается.

— О, мой друг, касается. Особенно, если ты поставил её в центр своей доски, — отвечает Виктор, поднимая на меня взгляд и изучая реакцию. — Ты хорошо держишься, — прищуривается. — Даже слишком. Осторожней, Андрей, зачастую слишком крепкие и высокие стены рушатся громче остальных.

Мы продолжаем, каждый делает свой ход. Он говорит слишком много, больше, чем нужно. Я — меньше, чем хочу.

— Ты до сих пор винишь себя в её смерти? — бросает, двигая ладью. — Прошло шесть лет, но я вижу: ты не отпустил. Это видно по тому, как ты смотришь на неё. Как будто снова получил шанс, которого не было. Как ты вообще живешь с этим, Андрей? — спрашивает, будто между делом.

— С чем? — спрашиваю, наблюдая за его ходом.

— С тем, что ты один раз уже не спас, — он ставит фигуру, и откинувшись в кресле, складывает руки на подлокотники. — И теперь снова на волоске от поражения.

Он знает, куда бить, и делает это с удовольствием.

— У тебя всегда были проблемы с логикой и причинно-следственными связями, — отвечаю, качая головой.

Смотрю на доску, половина фигур идет в нападение.

— Она не Анна, — произношу наконец. — И никогда ею не будет.

Он улыбается, будто слышит это не в первый раз.

— Возможно. Но ты всё равно поставил на кон самое уязвимое. Я хочу, чтобы ты понял, что проигрыш — это не случайность, а закономерность, — Виктор глубоко вдыхает, обводя меня взглядом.

Слова про Линару как выстрел. Он специально не произносит её имя, говорит о ней между строк, но я чувствую, как любое слово о ней отзывается где-то глубоко внутри меня. В чем-то он прав, и осознание этого разъедает меня изнутри. Я ненавижу себя за это, но и сделать ничего не могу.

— Ты играешь аккуратнее, — усмехается. — Тебя изменила боль.

— Что ты знаешь о боли? — улыбаюсь в ответ.

Он замирает. Изучает меня, прищурив глаза. Я вижу, как меняется их оттенок, он злится, и мне это на руку. Секунда, и глаза снова выглядят стеклянными, ни единой эмоции.

— Интересно, — говорит вкрадчиво. — Что ты выберешь, когда снова придётся жертвовать? На этот раз ты ведь не отдашь её, да? Или всё же спасёшь себя?

Просчитываю партию в голове и ход нашего разговора. Он пришел сюда с целью меня подбить — это было ясно сразу, как только он заявился на пороге моего офиса. Его слова ранят, но не достают до самой сердцевины.

Виктор берет пешку с доски, медленно прокручивая её между пальцами, будто любуется. Рассматривает её со всех сторон, а затем ставит на место, вскидывая взгляд на меня.

В голове щелкает мысль.

— Ты был там, Виктор?

Он улыбается. Губы медленно растягиваются в мерзкой улыбке, так, как делают люди, которые знают, что в этот момент разрушают внутри тебя что-то важное. Мне не нужно уточнять, о чем я спрашиваю, он знает.

— А разве это важно? — он притворно удивляется, как будто я задал самый глупый вопрос из всех возможных. — Она ведь должна была быть в такси, не так ли? — тихо произносит после небольшой паузы. — Но села за руль твоей машины. В тот день ты должен был быть за рулём, не она, и ты это знаешь.

Внутри меня — не просто злость, это ярость, которая сдерживалась годами.

— Что ты хочешь этим сказать? — Вопрос риторический, я умею читать между строк.

После смерти Анны, я был уверен, что к этому причастен Виктор, но доказать не смог. Ни камер, ни свидетелей. Мы с Феликсом пробивали абсолютно всё: записи, звонки, людей, маршрут. Но всё было бесполезно. «Нет доказательств», «нет состава преступления» — фразы, которые я слышал каждый день, на протяжении года.

Виктор молчит, отвечает не сразу. Смотрит мне прямо в глаза, смакуя этот момент. И для меня это пытка — бессильная и изощренная. Подозревать человека что он причастен к смерти твоей жены, не то же самое, что услышать это от него.

— Всё странно обернулось, я не знал, что это будет она. Я ждал тебя, только тебя.

— Тебе было важно, чтобы она умерла? — единственное, что меня волнует.

— Нет, — слегка качает головой, не отрывая от меня взгляда.

Мы замираем в этом моменте, никто не отворачивается, но мне хочется прикоснуться к груди. Там словно пылает адский огонь. Не шевелюсь, мне нельзя показать Виктору, что меня это ранит. Ещё одной потери я не переживу.

— Твоя супруга была для меня чем-то большим, чем просто фигурой, — вдруг говорит он, медленно ставя пешку рядом с моей королевой. — Она была совершенством.

Мне хочется перевернуть стол, что стоит перед нами, схватить его за горло, и задушить собственными руками. Каждое слово, как нож в сердце, с зазубринами и шипами, который прокручивают, не позволяя мне спокойно умереть.

Я сдерживаю себя и свои порывы, потому что знаю, что, если дам слабину — он подберется ближе. А я не могу ему позволить подойти к Линаре.

— Интересно, сколько раз ты прокручивал этот момент в голове? — шепчет, прищурившись. — Тормоза, свет фар, скорее всего крики. Ты ведь понимаешь, что всё это было неизбежно, — произносит Виктор мягко, почти ласково.

Стискиваю руки на подлокотниках. Мне не нужно прокручивать это в голове, потому что я живу с этими мыслями все эти чертовы годы.

— И что, теперь ты хочешь забрать Линару? — тихо спрашиваю, склонив голову.

Он улыбается так открыто, добродушно, будто мы правда друзья, будто между нами нет всей этой войны и боли, которую мы несем на протяжении почти десяти лет.

— Я ничего не забираю. Ты сам всё отдашь.

Медленно моргаю, словно выключая звук его голоса. Я не испытывал такой злости с момента смерти Анны. Я хочу отвернуться, хочу прикрыть глаза, не видеть его никогда, не знать о его существовании. Но я не делаю этого, хоть и чувствую, что уже на грани.

— Что ты хочешь, Виктор? — задаю вопрос прямо.

Он молчит, не спеша делает ход и откидывается в кресле.

— Посмотреть, как ты проигрываешь. Ты умеешь терять красиво, Андрей. Анна была тому примером. Я уже говорил — всё в этой жизни циклично. Твоя ошибка возвращается к тебе, и чтобы ты ни делал, всё равно её повторишь.

Он резко поднимается, поправляя манжеты и одергивая пальто. Стряхивает с рукавов несуществующие пылинки, и заводит руки за спину.

— Я дам тебе время подумать над этим. Мы доиграем эту партию, обещаю, но не тяни. Королева может исчезнуть с доски быстрее, чем ты сделаешь ход.

— Понял, что не ты ведешь эту партию? — криво усмехаюсь, разглядывая фигуры.

— Это ты до сих пор не понял, Андрей: ты не можешь выиграть, когда играешь сердцем. Потому что сердце — всегда первое, что вырывают из груди.

Сжимаю кулаки, пытаясь удержаться от вспышки гнева. Чувствую, как внутри нарастает ярость, смешанная с отчаянием. Я не могу себе позволить просчитаться, потому что сейчас на кону стоит не моя жизнь.

Он идет к двери, когда я бросаю ему напоследок:

— Зачем ты это делаешь? — этот вопрос не дает мне покоя многие годы. И по прошествии лет, он актуален, как никогда.

Виктор останавливается, поворачивает голову. Замечаю, как на лице проскакивает удовольствие от всего, что здесь произошло.

— Потому что могу, — отвечает просто, пожимая плечами.

Он уходит, так же молча, как и зашел, оставляя после себя запах одиночества и гниющей уверенности. Шаги затихают, и в этот момент я слышу лишь собственный хрип сердца.

Долго смотрю на закрытую дверь. Тело гудит от перенапряжения, внутри всё сжимается в тугой узел. Провожу ладонью по лицу, сжимая виски. Если я ошибусь хоть на шаг — пострадает Линара.

Я думал, что могу держать всё под контролем, что могу защитить её, не впуская внутрь. Но, похоже, уже поздно. Потому что в этой игре, как бы я ни сопротивлялся, Линара уже стала слабостью, моим уязвимым местом.

Буря внутри не утихает, и единственный вопрос, который бьётся в голове — сколько ходов осталось до точки невозврата?