38

Андрей

Толкаю дверь и захожу. Первое, за что цепляется взгляд, — её лицо.

Виктор держит Линару за скулы, сдавливая пальцами кожу. Впивается так, что мне кажется, я слышу, как трещат её кости. Он так близко, что между их лицами почти нет расстояния.

Но не это разрывает меня изнутри, а её глаза. Я вижу в её взгляде страх, но самую малость. В основном там отвращение, ярость и вместе с тем боль, которая выворачивает меня изнутри. Линара старается отстраниться насколько это возможно, но для манёвра она не в том положении.

На долю секунды теряю контроль. Воздух в лёгких разрезает грудную клетку, но я заставляю себя сделать шаг вперёд. Ловлю во взгляде Линары мельчайшие изменения и понимаю — она меня заметила. Больше мне ничего не нужно.

Я пришёл, моя девочка, я здесь.

Виктор не видит меня, но знаю, что чувствует. Лениво, медленно, словно мы в каком-то идиотском кино, он выпрямляется, поворачиваясь ко мне. Его рука всё ещё на лице Линары. Скриплю зубами от этого зрелища, но делаю вид, что не замечаю.

— А вот и ты, — говорит через-чур дружелюбно, но я слышу, как в словах сочится яд. — Признаться, я ждал, что ты придёшь, но не думал, что так быстро. Видимо, тебя сильно привязала эта девушка. Прекрасно.

Не отвечаю. Ни мне, ни ему это не нужно.

Окидываю комнату взглядом, и мороз проносится по коже. Больной ублюдок. Детали скопированы до безумия точно. Интерьер, мебель, свет — всё до боли знакомо. Всё в точности, как у меня, с одним лишь отличием: здесь всё стерильно, словно мёртвое.

Виктор отходит от Линары, поправляя пиджак, и чуть наклоняет голову.

— Узнаешь? — произносит, обводя руками комнату. Голос настолько мягкий, словно мы встретились не в доме, где держат связанной мою женщину, а за бокалом вина. — Я старался.

Меня выворачивает. Он действительно скопировал обстановку. Но главное — он втянул в это Линару.

Взгляд цепляется за дальнюю стену, и я замираю. Моргаю, надеясь на то, что мне просто привиделось, но всё остаётся на месте.

Это не просто угол, это святилище…

Множество фотографий, большинство старые, пожелтевшие со временем. На некоторых я узнаю себя, ещё молодого, слишком открытого. Но на всех я с Аней. Где он это взял?..

Как одержимый, впиваюсь взглядом в то, что вижу перед собой. Все снимки сделаны скрытно и на всех, абсолютно всех Анна. Одна, с подругами, в кафе, в парке, на выставке, на работе, общается с людьми, улыбается, смеётся. Фотографии раскиданы по стене вразнобой, словно Виктор собирал их бессистемно, как наркоман, хватающийся за каждую дозу.

Рядом стоит полка с книгами, с её любимыми авторами. Из некоторых торчат сухоцветы, будто человек, кому принадлежит всё это, ещё жив. Билеты в кино, на лекции, в театр. Всё, что она так любила… Записки. Не могу разобрать, что в них написано, но я уверен, что это нееёпочерк.

Чувствую, как желудок скручивает от отвращения. Такой мерзости я не видел никогда.

— Нравится? — почти с нежностью спрашивает Виктор.

Не отвечаю, потому что просто не могу. Сдвигаю брови к переносице, до сих пор не веря своим глазам. Виктор не двигается, предоставляет мне возможность разглядеть всё в мельчайших деталях. Замечаю, как его глаза блестят от возбуждения и какого-то дикого, неоправданного превосходства.

Перевожу взгляд на Линару. Она медленно поворачивает голову, стараясь ухватиться взглядом хоть за что-то, и замирает. Плечи напрягаются, дыхание сбивается.

Алтарь прямо за её спиной, она не могла заметить его раньше, а теперь увидела.

Линара переводит взгляд на меня, и я вижу там не просто шок, а настоящий, жуткий, всепоглощающий ужас. Но я замечаю не только это, но и припухшую, покрасневшую щёку, каплю крови в уголке губ.

Поддаюсь импульсу и делаю шаг вперед, но останавливаю себя. Сейчас мне хочется сгрести её в охапку, прижать к себе и не отпускать, стереть из памяти присутствие в её жизни Виктора, свою речь, когда я выталкивал её из дома. Мне хочется уберечь, защитить, закрыть. Но я не могу. Сейчас ещё слишком рано.

— Ты безумен, — выдыхаю, глядя Виктору прямо в глаза. — Это не память, а болезнь.

— Нет, Андрей, — улыбается, подходя к виниловому проигрывателю. Медленно скользит пальцами по стеклу, поднимая крышку, кладёт пластинку и аккуратно устанавливает на неё тонарм. — Это называется преданность.

Игла касается поверхности, и по комнате разносится звук органа. Произведение Иоганна Себастьяна Баха Toccata and Fugue in D Minor. Меня передергивает от того, насколько показательно он решил меня линчевать. Вкус победы настолько затмил ему голову, что он купается в этих чувствах, абсолютно не обращая ни на что внимание.

— Преданность — это то, на что ты оказался неспособен.

Намекает на то, что я не остался предан Анне после её смерти? Качаю головой, не веря в то, что он говорит. Насколько изощренное восприятие у этого человека?

— Это не преданность, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — А попытка воскресить мёртвое.

— Разве? — с притворным удивлением поднимает брови. — Зато теперь ты точно дома, не так ли?

— Ты переигрываешь, Виктор, — произношу, не сводя с него взгляда. — Тебе стоило знать, когда остановиться.

— Зачем, Андрей? — выдыхает, словно старается объяснить всё неразумному ребенку. — Ты пришёл сюда один: без армии, без своих ручных псов, без защиты. А значит, что ты уже проиграл.

Уголок его рта дёргается, он делает шаг навстречу, снова до омерзения вальяжно, до отвращения медленно.

Замечаю шахматный стол. Решил завершить этой партией нашу борьбу? Какой же он иногда предсказуемый…

Фигуры расставлены таким же образом, как и в моём кабинете. Та партия, которую мы не закончили при его последнем появлении. С одним лишь отличием — королевы нет на доске, сейчас она у меня.

Достаю из кармана фигуру и ставлю её на место. Виктор следит за каждым моим движением, вижу, что буквально за секунду становится оживлённее, в глазах вспыхивает азарт. Тот самый блеск, что присущ хищникам, наслаждающееся тем, как впиваются в глотку своей жертвы.

— Сыграем последнюю партию? — восхищенно интересуется, но интонации не похожи на вопрос, в них больше утверждения.

Молча сажусь, бросая на него взгляд через плечо. Виктор поправляет полы пиджака, усаживаясь напротив. На губах скользит едва заметная улыбка. Он в своей тарелке, уверен в себе и своей победе. Считает, что всё просчитал.

Я тоже так считал…

— Ты ходишь первый, помнишь? — его пальцы бережно касаются пешки.

Смотрю на доску. Моя ладья уже сделала своё, линия открыта, поэтому беру слона и двигаю его вперёд.

Виктор чуть приподнимает бровь, делает ход в ответ.

— Честно говоря, я не думал, что ты придёшь один, — говорит усмехнувшись, будто проверяет мою реакцию. — Хотя нет. Наверное, именно так ты и должен был прийти: один, обескровленный, ни на что не способный.

«Знал бы ты, как мне хочется тебе врезать», — отвечаю про себя, сохраняя на лице маску отрешённости.

Однако, в данном случае я преследую цель не только поскорее забрать отсюда Линару, но и уничтожить Виктора. Растоптать его, чтобы он не имел возможности собраться. А для этого мне нужно время, спокойствие и готовность ко всему.

— Не хотел, чтобы снова кто-то пострадал, — бросаю коротко, перемещая коня.

Он улыбается, можно было бы решить, что с сожалением, но кроме злости и злорадства на его лице нет больше ничего.

— Значит, ты признал поражение ещё до того, как перешёл порог дома? Умно, Зорин, правильный выбор, — делает ещё один ход.

— Или просто хорошо просчитал последствия.

Виктор молчит. Вижу, как дергаются мускулы на его лице, но это мимолётная вспышка. Сейчас мне нет до этого дела. Пока есть возможность, внимательно отслеживаю реакции Линары.

Она не говорит ни слова, но я вижу, как внимательно следит за игрой, считывая мои эмоции в ответ. Её пальцы чуть дрожат, плечи напряжены, но она держится. Гордость, которая не позволила ей сломаться, сейчас для меня словно якорь, удерживающий на поверхности.

— Ты ведь понимаешь, что всё, чего я хотел — это чтобы ты наконец понял, каково это быть на дне, — словно прочитав мои мысли, произносит Виктор. — И знаешь что, Андрей? Ты уже там.

Он смотрит на меня, наклоняясь вперёд. В глазах настоящая одержимость.

— Я наблюдал за тобой. Ты прятался в своём доме, как раненый зверь в своей берлоге. Не показывался на людях, сам устроил себе добровольное изгнание. Не смог сохранить фирму, допустил её уничтожение, не появлялся в офисе. Ты уже сдался, просто ещё не сказал этого вслух.

— Ты видишь то, что хочешь видеть, — отвечаю, делая ход. — А не то, что есть на самом деле.

Он усмехается, откидываясь в кресле.

— Самоутешение? Не похоже на тебя, Зорин, — смех разносится по комнате. — Всё же я прав. Смотри: ты сидишь напротив меня, всё, что было твоим, теперь в пепле. Ты сделал свой выбор. Даже она, — кивает на Линару. —Ты отдал её сам. Прогнал, потерял, растоптал.

Тишина на секунду становится оглушающей. Я ощущаю, как внутри всё сжимается, изо всех сил стараясь удержать лицо.

— Это был твой план? — спрашиваю спокойно. — Забрать всё у меня? Даже копию?

«Прости» — мысленно говорю Линаре.

Не смотрю в её сторону, не могу представить, насколько ей больно слышать эти слова. Но сейчас мне нужно вывести его из себя, и способа, как сделать это через неё с Анной, у меня больше нет.

Он резко вскидывает взгляд. Попал.

— Копию… — в голосе слышится напряжение. — Ты прав, — отвечает после паузы. — Но сейчас я хочу, чтобы ты потерял даже её. Ты ведь до сих пор не понял, да? — он растягивает каждое слово, будто хочет утопить меня в собственной желчи. — На приёме выстрел был не для того, чтобы кого-то убить. Мне нужно было создать хаос, панику, сбить тебя с толку, заставить ошибиться.

Он делает паузу, улыбаясь. Его голос до омерзения становится приторным, даже ласкающим. Хочется передёрнуть плечами, но я складываю руки перед собой, не двигаясь.

— Но ты снова полез под пулю, — в его голосе то ли восхищение, то ли сарказм. — Снова выставил вперёд своё чёртово благородство, принял удар, который не предназначался тебе в физическом плане. И вот тогда я понял, — проговаривает, как будто делится самым сокровенным. — Это уже не про Анну, не про прошлое. Она твоя новая трещина, твоя слабость, — кивает в сторону Линары. — Не отражение и не копия, а живое подтверждение твоей уязвимости. И именно это делает её идеальной для того, чтобы тебя уничтожить. Ты начал жить снова, предоставив мне отличную возможность для расплаты.

Молча зеркалю его позу, ожидая продолжения.

— Анна была совершенной, чистой. Я наблюдал за ней годами, знал, что она любит, что её пугает, что заставляет сердце биться чаще. Я замечал каждую мелочь, каждое мимолетное движение, каждый взгляд, каждый вдох. И ты отобрал у меня это.

Он делает ход. Угрожает не только словесно, но и фигурами на доске. Движения становятся слишком резкими.

— Ты никогда не понимал, какой Анна была на самом деле. Я же видел в ней сильную и упрямую женщину, прекрасную и недоступную. Она презирала слабость, и всё равно выбрала тебя. Разве это не ирония?

Если до этого я думал, что он похож на безумца, то я ошибался. Сейчас он похож на психопата, как никогда. Челюсть напряжена, вена на виске пульсирует, зрачки расширены, а в глазах лихорадочный, болезненный блеск.

Не знаю, любил ли он когда-нибудь Анну, но одно я знаю точно — он был одержим ею. Болезненно, разрушительно, бесповоротно. Был одержим настолько, что пошёл по головам. Пытался устранить соперника в моём лице. Следил за ней, изучал, словно коллекционер наблюдал за редким экспонатом. И когда она выбрала меня, он воспринял это как личное унижение.

И когда она погибла от его рук, он впал в то же чувство вины, что и я. Только его была намного хуже — он сам приложил руку к её гибели, я же не защитил. Но не я посадил её в машину, не я подстроил несчастный случай.

И вместо того, чтобы прожить это, он отравился собственным ядом. Выбрал человека, который должен поплатиться за его деяния. Он выбрал меня. Больше было некого.

Он не просто хочет моего уничтожения, он хочет моих мучений, страданий, чтобы я чувствовал то же, что и он, только помноженное на десять. Чтобы я продолжал жить в вине, которую Виктор сам носит в себе каждый день.

Он так мастерски переложил ответственность, стирая свою вину, что с самого начала, ещё при нашей первой встрече с Анной, поставил на мне клеймо «виновен». И поверил в это. Убедил себя в том, что, если бы меня не было, всё сложилось иначе. Анна была бы с ним, выбрала его. Но дело в том, что Анна никогда бы его не выбрала.

Он был настолько одержим и поглощён своей любовью, что не замечал, как пугает её. Вгоняет в страх только одним своим присутствием. «Я знал, что её пугает» — всего лишь слова, брошенные им секунду назад, ничего не имеющие общего с действительностью.

— Ты проиграл, Андрей. Ты здесь один, брошенный, никому не нужный, забытый. Со мной говорит не тот Зорин, которого я знал. Ты бледная тень себя, призрак в дорогом костюме, не более.

Слышу, как Линара фыркает. Не акцентирую на этом внимания, потому что не понимаю её реакции на его слова.

Медленно делаю ответный ход, не сводя с него глаз.

— Знаешь, Виктор, ты всё время стремился быть мной, занять моё место рядом с Анной. Пытался заставить меня исчезнуть. Но в итоге стал всего лишь кривым и лживым зеркалом.

Его рука на мгновение замирает над шахматами. Он кидает на меня взгляд, наполненный ненавистью и отвращением. В этом мы с ним похожи, потому что я транслирую те же чувства.

— Тебе кажется, что ты выиграл, получил всё, что хотел, но это иллюзия. Ты играешь с фантомами.

Виктор замирает. Не ожидал, что я пойду в атаку? Его лицо на секунду теряет уверенность, но он быстро сбрасывает с себя эмоции.

— Красивые слова, — говорит, оскалившись, как зверь. — Только вот сам ты здесь. Участвуешь в игре, созданной по моим правилам, на моих условиях.

— Возможно, — склоняю голову. — Но ты не понимаешь одного: я не прихожу туда, где заведомо буду проигравшим. Я прихожу туда, где можно выиграть.

Он щурится. Вижу, как напрягается, вытягивается в кресле, словно хочет показать своё превосходство. Но я знаю его слишком хорошо, чтобы не понять, что за этим он прячет свою нервозность. На лице вспыхивает тревога, мимолётно, но достаточно для того, чтобы я увидел.

— Слишком поздно менять правила, Андрей. Все фигуры расставлены и находятся на своих местах.

— Остался лишь финальный ход? — спрашиваю, двигая ферзя.

Он подаётся вперёд, растягивая губы в мерзкой улыбке.

— Именно, — произносит медленно. — Но я щедр, поэтому ты можешь сделать выбор. Ты можешь уйти отсюда с гордо поднятой головой, — голос сочится сарказмом. — Оставляя её здесь. Со мной.

Порываюсь ответить, но Виктор резко поднимает руку вверх, не давая сказать. Двигает фигуру и произносит:

— Но если ты решишь снова побыть героем, она поплатится за твои действия. Отправится вслед за Анной. Ещё хочешь сыграть в благородство, Андрей? — продолжает улыбаться, раскидывая руки в стороны. — Только помни, что именно она заплатит за твоё великодушие.

— Зачем тебе это? — тихо спрашиваю.

Виктор смотрит на меня с презрением, но неуравновешенность в глазах не блекнет.

— Я не хочу тебя убивать, — произносит хрипло. — Это было бы… слишком просто. Ты ведь тоже так думаешь, правда? Это освобождение, которого ты не заслужил, — выдыхает с усмешкой. — Я хочу, чтобы ты жил. Сломленный, одинокий, без неё и себя тоже. Ты никогда не падал по-настоящему. Терял — да, но никогда всё и сразу. Я хочу, чтобы ты не просто проиграл, я хочу, чтобы ты жил и помнил. Чтобы с каждым вдохом в твоих лёгких оседало осознание, что ты мог, но не спас, не уберег, не защитил. Чтобы с каждым ударом сердца к тебе приходило осознание, что ты слишком поздно всё понял. Чтобы твой дом опустел по твоей вине, чтобы ты помнил, как она была рядом, больше не имея возможности прикоснуться. Чтобы в каждом отражении ты видел не своё лицо, а её. Как и в прошлый раз. Помнишь о цикличности?

Он подаётся ещё ближе, настолько, что я различаю запах его одеколона.

— Ты всегда пытался спасти всех, что-то контролировал, решал. Но теперь ты ничто, — шепчет исступлённо. — И если уйдёшь, будешь помнить её последний взгляд. А если останешься, будешь помнить её крики. Я хочу, чтобы ты жил и каждый день корчился в пламени бесконечного ада, который мы построили вместе.

Он медленно поворачивается к Линаре, будто заранее получает удовольствие от своей победы.

— Ты выбираешь, как всё закончится, Андрей. Твой выбор и последствия за него нести только тебе.

Смотрю на него в упор, осознавая масштабы его безумия. Больной ублюдок, который решил построить свою жизнь на разрушении окружающих.

— Ты больной, — слышу тихий голос Линары.

Перевожу на неё взгляд. Она смотрит на Виктора, словно пытается уничтожить лишь своим присутствием. Замечает движение, и её глаза встречаются с моими. Взгляд острый, как лезвие, но я не вижу в них страха. Только доверие.

Виктор усмехается, бросив на неё мимолётный взгляд, и игнорируя её выпад. Поворачивается ко мне, и я вижу, что он дошёл до последнего рубежа.

Указывает рукой на доску, ожидая от меня ход. Он уверен, что выиграет и в партии, и в этой войне.

Протягиваю руку, аккуратно взяв королеву. Рассматриваю её, словно взвешиваю всё ещё раз.

— Шах, — произношу негромко и ставлю фигуру на своё место. — И мат.

Виктор замирает, в комнате повисает молчание. Он смотрит на доску, чтобы убедиться в моей победе, и в этот момент тишину пронзает резкий, пронзительный, оглушающий крик.