10

Саундтрек: Антон Токарев — трамвай

Андрей

Две недели спустя

День начался с цифр, которые не сходятся. А закончится — скорее всего, моей мигренью.

Стою у окна конференц-зала, слушаю, как переговариваются сотрудники. Суета, таблицы, графики, отчёты.

— Почему не бьётся?

— Мы пока не выяснили. Цифры из отдела не сходятся со спецификацией к договору. Прошлая партия ушла по другим условиям. У поставщиков — одна сумма, в акте сверки — другая. На выходе у нас… недостача почти на шестьдесят тысяч.

— Надеюсь, рублей, — усаживаюсь в кресло, прокручивая кольцо на пальце и уже заранее зная ответ.

— Да, тысяч, — тихо добавляет юрист, — долларов.

В зале повисает тишина.

— Все документы по этому контракту мне на стол, — проговариваю почти по слогам, не повышая голос. — По каждому этапу. Контракты, платежи, исходящие, приказы. Кто вёл, кто курировал. Если требуется — поднимайте архивы. Мне нужны факты. Рыть носом землю — пока не найдёте, где начался сбой.

— Понял, — кивает.

Феликс, сидящий рядом, криво усмехается, поднимается, хлопая по спине одного из замешкавшихся аналитиков.

— Давайте, ребята. Чем быстрее — тем… вы поняли.

Поднимаюсь на ноги, двигаясь к выходу. Внутри — раздражение, которое уже стало фоновым. Феликс идёт за мной молча. Заходим в мой кабинет, дверь за нами закрывается с мягким щелчком. Тишина давит на виски.

— Всё пошло не так, — говорю, бросая документы на стол, прохожу к бару и наливаю себе воду. — Как толькоонапереступила порог моего дома.

Феликс закатывает глаза и, как обычно, падает на диван, вытянув ноги.

— Она не имеет к этому отношения, и ты это знаешь. Чёрт, Андрей, она живёт у тебя дома под наблюдением 24/7, телефон отслеживается, даже на территорию выйти не может. Ты понимаешь, что она никому не может передавать информацию, но продолжаешь срываться.

Усаживаюсь в кресло, проводя рукой по лицу.

— Потому что с неё всё началось.

— Так себе оправдание, конечно, — приподнимает бровь. — Тебя это злит, потому что ты теряешь контроль: над ситуацией, над собой, над ней.

— Она неуправляемая, — бросаю в сторону, — упрямая, своенравная, характерная. Позавчера она решила спуститься на кухню ночью и пожарить блины. Блины, Феликс! В третьем часу ночи. До этого — устроила перестановку мебели в гостиной, сказав, что «так уютней». Устроила бунт по причине того, что ей не разрешают выходить на балкон, не понимая, что это потенциально опасно. Она демонстративно не ест, когда я сажусь за стол, не разговаривает со мной. На мой вопрос «долго ли мы будем играть в молчанку», знаешь, что она мне ответила? Цитата: «Я просто не привыкла, что мои ответы имеют для вас значение». Она всё время ищет границы. Пробует, что можно — что нельзя. Ни минуты покоя.

Мысленно возвращаюсь к сцене, которая произошла две недели назад.

Тогда я позже обычного возвращался домой из офиса. На входе в кухню заметил её. Линара стояла у кухонного островка, наливая себе чай. В свободной кофте и таких же брюках, босиком. Волосы были собраны будто наспех в хвост, несколько прядей падало на лицо.

Она обернулась, заметив меня. На секунду задержалась на мне взглядом и… просто отвернулась. Будто меня там не было. Молча взяла кружку, и прошла мимо меня.

— Ты так и собираешься каждый раз делать вид, что мы не знакомы? — спрашиваю, облокотившись на косяк.

— А мы разве знакомы? — голос ровный, никаких эмоций. — Мы просто вынуждены находиться на одной территории.

— Ты снова не обедала, — перевожу тему, кивая в сторону плиты. — Ольга переживает.

— Я поговорю с ней. Но у нас вроде здесь нет режима. Или у меня уже появился распорядок дня?

— Я прошу соблюдать правила, чтобы обеспечить твою безопасность, только и всего, — делаю шаг ближе, подходя почти вплотную.

— Я готова их соблюдать в обмен на крохи информации, в обмен на то, чтобы знать, что происходит. Я тоже хочу понимать кому могу верить и доверять.

— Что ты знаешь о доверии? — бросаю резко. Понимаю, что снова начинаю заводиться, но рядом с Линарой ничего не могу с собой сделать. Мне тяжело удерживать контроль. — Хочешь услышать правду?

Линара кивает, не произнеся ни слова. Внешне остается спокойной, но внутри шторм. Глаза словно лезвия, готовые распороть меня в любую секунду. Но где-то в глубине я вижу страх, вижу, как она храбриться. И от этого мне становится не по себе.

— Я не знаю кто ты, не знаю скрываешь ли ты что-то, не знаю во что ввязался твой брат. И пока я не получу ответы, всё останется так, как есть.

Линара смотрит на меня долгие секунды, разглядывая моё лицо, будто хочет найти там ответы. А затем на её лице вырисовывается ироничная улыбка. Одна бровь взлетает вверх:

— Вот и познакомились.

Из воспоминаний вырывает громкий смех. Смаргиваю оцепенение и поворачиваюсь к Феликсу. Он смеётся в голос, запрокинув голову.

— Балкон? Андрюх, ты реально не пускаешь её на балкон? Ты что, граф Монте Кристо в современной обработке?

— Очень смешно.

— Согласен. Но при всем этом, ты продолжаешь приходить домой каждый день как по расписанию, — друг прищуривает глаза, растягивая губы в ухмылке.

Внутри закручивается буря из страха, боли, сомнения. Эмоции захлестывают и это пугает больше всего. Потому что рядом с Линарой я не могу держать их под контролем. Каждый раз я боюсь, что моя привычная маска из собранности, отстраненности и холода треснет.

Злюсь на Феликса, потому что в очередной раз он указывает мне на то, о чем я стараюсь не думать, о том, что стараюсь не анализировать.

Закрываю глаза, откидываясь в кресле. В голове пульсирует. Мысли не складываются, текут вразнобой. Эти две недели всё идет не так. В компании — бардак, Олег не может вернуться, договора не сходятся. А я каждый вечер спешу домой, как будто там что-то горит. Меня словно магнитом тянет обратно. Хотя каждый раз я говорю, что там невыносимо.

Каждый день хожу в зал, гоняя себя до изнеможения. До предела. Как будто могу выбить из себя всё то, что поднимается изнутри. Чтобы хоть на короткий период вернуть себе ощущение того, что всё под контролем, как и раньше.

Но рядом с ней всё ломается. Порой она так смотрит, то мне кажется видит насквозь моё нутро. Каждую ночь я слышу, как она ходит по дому, как говорит с Ольгой, искренне смеется. Внутри от этого что-то сжимается. Каждый раз — это как плевок в лицо. Потому что со мной она не говорит, не смеется, демонстративно молчит, если отвечает, то резко, сухо и отстраненно. Только смотрит, как будто хочет прожечь насквозь. И это выводит из себя больше, чем любая истерика.

Она — здесь. Живёт в моём доме. Спит под этой крышей. И я чувствую её в каждой комнате. Даже если она там не появляется. Как будто всё пропитано её запахом, молчанием, неприятием. Но при этом, вместе с ней в дом будто вошла жизнь. Я на своей территории, но чувствую себя посторонним. Как будто она — живая, тёплая, колючая — и есть дом. А я гость: нежеланный, лишний. И, что самое отвратительное — я не знаю, что будет, когда она уйдет.

Чёрт, я сам не знаю чего хочу. Каждый вечер я проклинаю себя за эту мысль. А каждое утро просыпаюсь раньше, чтобы услышать, как она идёт по коридору.

— И вообще, ты уверен, что это она ищет границы, а не ты её просто не отпускаешь ни на шаг? Она живой человек, Андрюха. А человек в замкнутом пространстве рано или поздно начинает бунтовать. Привёз ты ей хоть вещи? Её.

Сжимаю челюсти, в висках пульсирует тупая боль. В груди после его слов что-то сжимается.

— Я обеспечил её всем. Всем, чем нужно. Одежда, еда, телефон, комфорт, безопасность.

Феликс резко поднимается на ноги, подходит ближе, подбирает папку со стола, пролистывая документы.

— И что? Андрей, у тебя есть всё: дом, люди, команда, ты находишься в своей среде, в своей зоне комфорта. А она? Она же всё потеряла, — швыряет папку обратно и смотрит на меня серьезно, без иронии. — Дом, привычную жизнь, уверенность в завтрашнем дне. Готов поспорить ты до сих пор не сказал ей, что Олег в безопасности. Её квартира потенциально опасное место. А теперь она сидит под замком в чужом доме, и даже вещи свои не может получить.

Он делает паузу, подмечая, как я сжимаю пальцы в кулак. Ладонь напрягается так, что белеют костяшки. Он прав! И это злит ещё больше. Я закрыл её, как и себя.

Прикрываю веки, выравниваю дыхание, пытаясь загнать эмоции обратно.

— Может, если бы ты дал ей хотя бы что-то своё, что-то знакомое — она бы не цеплялась за всё остальное. Может, её вещи — привычные запахи, цвета, мелочи — смягчат это. И вас. Потому что сейчас — вы оба на ножах. Ты тоже не железный. Она за эти две недели даже не может с кем-то нормально поговорить, кроме Ольги и Дмитрия.

— Дмитрия? — бросаю резко.

Феликс фыркает, пытаясь подавить смех.

— Серьёзно? Из всего, что я сказал, ты услышал только это? Завидуешь или волнуешься?

Молчу. Внутри словно происходит короткое замыкание, снова поднимается раздражение, потому что даже самому себе я не могу объяснить, что именно злит меня сильнее всего. Механически прокручиваю кольцо на пальце, словно подсознательно пытаясь зацепиться за что-то твердое. За привычную стабильность, которой больше нет.

— Расслабься, Андрей, — тянет с улыбкой. — Мы же в нем уверены, да? Или может, стоит признаться, что тебе не по себе не от того, что она общается с Дмитрием, а от того, что не общается с тобой?

Молча сверлю его взглядом. Феликс никогда не боится говорить в лоб. Ему всё равно на мой контроль, на мои эмоции. Ему важно донести до меня истину, играя на моих эмоциях и чувствах. И я не могу не признать, что делает он это филигранно.

Чешир садится обратно, складывая локти на колени, смотрит прямо, добавляя тише:

— Слушай, ты должен понять, что злишься не на неё. Ты злишься, потому что она вызывает у тебя эмоции. Живые, настоящие, и которые ты душил годами. Рядом с ней ты теряешь контроль. Но главное: ты злишься, потому что она поднимает в тебе что-то, что ты не хочешь принять. И вот вопрос: это делает именно она или та, кого она тебе напоминает?

Сука! Встаю и подхожу к окну, внутри жжет так, что хочется растереть грудную клетку. Как давно я не испытывал никаких эмоций, кроме раздражения, связанного с работой. Сейчас же, внутри поднимается буря, и, конечно, я совру, если скажу, что это только из-за злости на неожиданную гостью.

— Мне не нужно это, — тихо говорю. — Эти чувства, этот хаос. Я построил всё на порядке, на чётких линиях и границах. И она их размывает.

Чувствую, как Феликс сверлит меня взглядом. Иногда мне кажется, что он знает меня лучше, чем я сам.

— Андрей, она не ручная зверушка. Она не обязана быть тебе удобной.

— Я знаю, — отвечаю хрипло. — Идём, — больше не могу думать о ней и о том, как глубоко эта девушка пробирается внутрь меня.

В дальнем углу кабинета стоит доска с последней недоигранной партией. Феликс занимает своё место. Он ходит первым, прокрутив для начала королеву в руках, его своеобразный ритуал. А мне нужны эти секунды тишины.

— По делу Линары… Олег передал всё, что успел накопать.

— Я видел, — двигаю коня. — Ничего ценного.

— Почти, — Феликс делает ход и ухмыляется. — Есть один момент, который мне не нравится.

Поднимаю на него взгляд.

— Всплыло имя в одном из отчетов. Виктор. С пометкой как посредник, мельком, что-то про переговоры с поставщиками. Олег говорит, что это было на стадии, когда он уже чувствовал, что что-то идёт не так.

Хмурюсь и делаю ход, невольно начиная думать быстрее.

— Слишком тонко. Могли подставить.

— Могли. Но если это тот Виктор, о котором я думаю… — Феликс прищуривается.

— Этот человек давно вне игры.

Я вижу ловушку и молча двигаю ладью. Феликс усмехается. Его пальцы зависают над пешкой, но он не двигает её.

— Но согласись: если это имя всплыло хоть где-то — значит, он не так уж «вне игры». Сколько прошло? Он не объявлялся все эти годы и тут внезапно снова в поле нашей видимости.

— Отправим Дмитрия по этому следу, пусть копнёт. Или думаешь, он не согласится отвлечься от наблюдения за Линарой?

Бросаю на Феликса быстрый взгляд. Он растягивает губы в улыбке:

— Шучу-шучу. Мы же уверены в Дмитрии, помнишь?

Молча двигаю ферзя, шах. Я не могу выиграть его в битве словами, но могу иначе. Феликс морщит лоб, кивает:

— Ладно. Пока это только догадки, но, если мы хотим снять подозрения с Линары, надо копать в сторону, которая не лежит на поверхности, — делает последний ход.

Ставлю мат. Феликс смотрит на доску, потом на меня и усмехается.

— Вот и ответ на главный вопрос этих недель.

Злость внутри нарастает, ищет выход. Но я молчу, продолжая неподвижно сидеть на месте. Впервые за долгое время я не могу разобраться, что во мне сильнее: страх или что-то другое.

Феликс, наконец, встаёт, расправляя плечи.

— Подумай об этом. А я пока пойду спасать наших бухгалтеров от твоего взгляда.

Он уходит, а я остаюсь наедине с головной болью, с чертовым ощущением, что всё выскальзывает из рук, и привычной тишиной, которая почему-то больше не приносит мне покоя.