8 глава

– Эта птица тоскует, – произнес Дуглас Блэкнесс уверенным тоном. – Ее подтачивает не хворь, а хандра.

– Хандра? – Морай Макдадли почти подпрыгнул при звуках диковинного словца. – Хотите сказать, птица просто-напросто не в том настроении?

– Опаловые огневки – вольные птицы, – как ни в чем ни бывало продолжал собеседник. – Они, согласно легенде, появились из пламени того же вулкана, что и драконы: ворон, подобравший с земли блестящий кусок огненного опала, пролетая над просыпающейся горой, испугался бурления магмы и выронил опал в жерло Праматери. В тот же момент вверх взметнулось яркое пламя, оно опалило огненный камень, и из него, подобно тому, как из яйца вылупляется крохотная малиновка, вырвалась огненнопёрая птица. Опаловая огневка. Она расправила крылья, взметнулась под небеса, а после, найдя себе место на вершине самой высокой горы, соорудила гнездо из чешуи живущих в том крае драконов и высидела птенцов. По легенде нет птицы вольнолюбивей огневки! – заключил Дуглас и даже смутился под удивленными взглядами лекаря и Брианы.

Они глядели на него так же, как иные глазеют на лилипутов или бородатую женщину. Одним словом, выглядели по-настоящему пораженными...

Первым опомнился старый Макдадли:

– Нет, мы, конечно, слышали эту легенду, но чтобы огневка соорудила гнездо из чешуи настоящих драконов... – Морай почесал себе голову. – Где вы такое слыхали, мой господин?

Бриана задавалась тем же вопросом: откуда Дуглас знал бы такое? Он «сказками» мало интересовался, еще и над ней потешался, когда она читала ему.

– Где? – улыбнулся им Дуглас. – Да, кажется, в Баннокбурне. Там как-то поймали дракона, мальчишку совсем, он сбежал от своих и шатался по нашим дорогам. Так вот этот мальчишка каких только историй и не рассказывал... Большой был мастак.

– Вы встречали дракона?! – не менее пораженно воскликнул Морай. – И какие они, эти драконы? Говорят, о двух головах и покрыты костяной чешуей, такой крепкой, что ее ничем не пробить... кроме как опаловым наконечником, – добавил он тише.

Дуглас окинул его пристальным взглядом. Доля секунды, но Бриана заметила это... Да и только лишь потому, что глаз от супруга не могла отвести, он как будто зачаровал ее чем-то.

– Про опаловый наконечник сказать не берусь, – между тем, отвечал Дуглас Мораю, – но двухголовых драконов, насколько я знаю, в природе не существует. Да и крепкая чешуя появляется лишь когда они обращаются, так же – обычные люди, ничем прочим от нас с вами не отличающиеся.

– То есть мы можем увидеть дракона и даже никак не понять, кто стоит перед нами? – ужаснулся Морай.

Дуглас ему улыбнулся и слегка потрепал старика по плечу.

– У нас с драконами перемирие, насколько я знаю, – вам нечего их бояться, друг мой, – произнес он. И вкрадчиво: – Или вы … желаете выступить против драконов? Ежегодная дань, установленная законом, кажется вам непосильной?

– Мне... непосильной? Да что вы, мой господин, я делаю свое дело и думать не думаю о драконах. Ваш дед, уж простите за прямоту, наворотил дел, выступив против ящеров… Нам, наученным горьким опытом, вряд ли пристало и думать о чем-то подобном. Надо спасибо сказать, что те и вовсе нас не изничтожили... Обложили существенной данью, это да, но хотя бы мы живы. И вообще, помяни черта... Нет, это к лучшему, что драконы больше не появляются в наших краях! У нас и своих забот полон рот, – заключил собеседник, снова глянув на птицу, положившую голову Дугласу на плечо.

Бриана впервые подала голос:

– Так ты считаешь, эта птица тоскует по воле?

– Огневки любят свободу, – подтвердил ее муж. – Стоит им только раз почуять ее, как душа их томится по свету, вольному ветру и поднебесью. Вы ведь держите их почти круглосуточно в шахтах, не так ли?

Лекарь кивнул.

– Горняки без них как без рук: это и свет, и указка, в каком направлении двигаться.

– Птица, рожденная во вспышке яркого света, прозябает в кромешной ночной темноте глубоко под землей...

– Но прежде это им не мешало! Они исправно делали свое дело.

Дуглас осведомился, задумавшись на секунду:

– Случалось ли с птицами непривычное им в последнее время?

– Непривычное... – Макдадли задумался, припоминая.

– Они вылетали из клетки, – напомнила леди Бриана. – Как раз с месяц назад кто-то недосмотрел и не запер щеколду на клетке: птицы вырвались на свободу, и лучшие птицеловы несколько дней искали их по всему Лунному Долу. А, изловив, воротили назад...

Ее муж закивал, казалось, он понял все, что хотел. Да Бриана уже и сама догадалась, в чем причина птичьей хандры!

– Они почувствовали свободу, – сказала она, – и не желают возвращаться под землю.

– Но это нелепо! – возмутился Морай. – Они только птицы. Неужели нельзя что-нибудь сделать?

– Боюсь, они погибнут в неволе, – произнес Блэкнесс. – Этих птиц можно спасти, только выпустив на свободу!

Несчастный старик даже руками взмахнул.

– Но кроме них у нас сейчас нет взрослых птиц. Вылупившиеся птенцы еще слишком малы, к тому же, слабы. Драконье пламя ослабевает в последнее время...

– Оно потухает?

– Потухает?! – Морай, в очередной раз пораженный, выпучил глаза. – Разве драконье пламя способно потухнуть? Я думал, оно горит вечно.

– Да, если поддерживается драконом, но без него оно со временем угасает.

Бриана в голове подсчитала: они получили драконье пламя, как дар, во время заключения мирного пакта с драконами. Дед Дугласа начал войну лет семьдесят или больше назад, посчитал, что способен выступить против драконов и захватить плодородные земли в Астрийских предгорьях, испокон веку принадлежащие им, но после серии кровопролитных сражений он был пленен и едва не убит, и драконий король, Изенгард Первый, проявил милосердие: обложенный данью, Рори Блэкнесс был отпущен домой вместе с драконьим пламенем, отданным ему в дар. То было не просто подарком, скорее орудием, ибо дань второе поколение рода Блэкнесс платило драконам огненными опалами.

– Семьдесят лет... – сказала Бриана. – Это пламя горит уже семьдесят лет. Неужели ему пришло время угаснуть?

– Семьдесят лет – небольшой срок для дракона, – произнес ее муж, – но для пламени, отделенного от источника...

Бриана с ужасом поглядела на мужа.

– Если пламя угаснет, – выдохнула она, – мы не сможем добывать огненные опалы, без опалов нам не выплатить дани, а если не выплатим дань... – Голос ее против воли пресекся. – Что же нам делать? – Она с мольбой поглядела на мужа, который и мужем-то ее не был (уж теперь она почти в этом не сомневалась), но казался невероятно сведущим и способным помочь.

И он, вернув птицу на жердочку, – та не хотела его отпускать, прильнув к нему всем податливым тельцем, – вышел с Мораем из клетки и взял ее за руку.

– Мы что-нибудь да придумаем, – улыбнулся он ей, – вот увидишь, вдвоем нам все по плечу. – И снова поцеловал ее руку. Прижался губами к просвечивающейся венке на тыльной стороне правой ладони и замер, как будто считывал ее пульс, отбивавший тревожную песнь.

И тревога вдруг сменилась смущением... Бледность – пылающими щеками. Великий Дан, рядом с Дугласом ей все по плечу! Пусть даже он... совсем не тот самый Дуглас, которого она знала. А, может быть, именно тот, в котором она так нуждалась?

… После фермы, несмотря на протесты Брианы, утверждавшей, что Дуглас изводит себя, что ему с его раной лучше бы дать себе отдых, они отправились к шахте. Он желал знать, как обстоят там дела, и обещал отдохнуть сразу по возвращении...

Шахта располагалась в недрах окаймлявших долину гор – черный зев, видимый издалека, казался разверстой пастью огромного монстра, готового поглотить всякого человека и зверя. Бриана не очень любила здесь появляться: ее пугала как сама черная бездна, так и тонны скальной породы над головой, подавлявшей одним своим видом. Наверное, потому она так жалела несчастных огневок – ей, как и им, не нравилось мрачное подземелье, люди в котором, подобно кротам, сновали по ими же вырытым норам. И все в бесконечной, нескончаемой темноте!

Рамси, управляющий шахты, всегда находился в своем закутке у лебедки: он следил за разгрузкой поднятых камней, принимал отчеты горнопроходчиков, наставлял огневиков – так называли присматривавших за птицами горняков – и встречал важных господ, коли тем вдруг взбредало явиться на шахту с осмотром. В первую очередь это касалось вздорной и неприятной ему Кендры Хартвик, а еще ее мужа, ленивого недотепы с брюшком большим, чем зев этой пещеры, а те, что уж юлить, интересовались «хозяйством», как они сами и выражались, побольше хозяина, лорда Блэкнесса. Тот, сколько Рамси мог вспомнить, лишь дважды на шахте и появлялся... Да и тот, второй раз, случайно, когда они с другом охотились на фазанов, и одна из раненых птиц рухнула в двух шагах от входа в пещеру.

И вот Рамси глазам не поверил: лорд Блэкнесс явился с расспросами о состоянии дел на опаловой шахте, еще и просил спустить его вниз, «увидеть, как он выразился, состояние шахты своими глазами». А сам весь перевязанный, так что и лица толком не видно, и в боку рана – вон как на ногу припадает.

– Куда же вам, сир? Там и смотреть толком не на что: птицы хворают, и горняки работают наобум. Авось повезет нарваться на жилу... Но пока, увы, тщетно, – произнес он.

– И все-таки я хотел бы спуститься.

Рамси спорить не стал, хотя, наверное, стоило: лучше бы лорд пожалел себя малость, но хозяин, как водится, барин, и он кликнул подъемник. Через десять минут они стояли глубоко под землей, и только бледное пламя внутри походного фонаря освещало два фута пространства, не более.

– Идти следует по зарубкам, – указал Рамси на стену, отмеченную отметинами кирки. – И видеть вы все равно ничего не увидите, так как огневки сегодня все наверху, а они – главный источник нашего света. Не удалось ли узнать, что с ними случилось?

Обращался он к леди Блэкнес, и Бриана, глянув на мужа, не стала травить Рамси душу.

– Макдадли почти разобрался в причинах, мы надеемся, в скором времени птицы поправятся.

– Хорошо бы, – крякнул шахтер. – Здесь, внизу, работенка и с ними не сахар, а без них так и вовсе сущий кошмар, уж простите за прямоту.

В этот момент впереди замаячил едва видный огонек света, а грохот кирки стал отчетливей.

– Пришли, – сказал Рамси и прибавил шаг.