Глава 20

— Мам, мы хотим играться, не хотим кушать внизу в столовой, — канючат дети, как только я подгоняю их встать, чтобы спуститься вниз.

И взгляды у обоих такие просящие, словно у кота из всем известного мультика, что мое материнское сердце тает. Знаю, что порой даю им слишком много поблажек, но они ведь маленькие, еще успеют познать реалии жизни.

— Олег, — смотрю на мужа, который стоит возле проема и взирает на нас выжидательно. — Можешь пока спускаться сам.

— Ой, да пусть играют, Ев, — машет он рукой, — позови Глафиру и оставь ее за старшую. Всё равно только мешаться будут за столом.

— Мои дети никому не мешают, — цежу, сделав несколько шагов к нему, чтобы играющие и увлеченные конструктором близнецы не услышали.

— Чего всполошилась, спрашивается, — закатывает он глаза, а затем смотрит на кого-то в коридоре. — Глафира!

Перевожу взгляд на детей и вижу на их моськах счастье и ликование, впервые за несколько дней. И решаю, что можно для разнообразия и не следовать правилам этого дома. В конце концов, это мои дети, и только я имею право решать, стоит ли им потворствовать. Пусть играют.

— Звали, господин Дюран? — раздается вдруг сзади женский голос.

— Да, присмотрите за детьми, Глафира, — говорит ей Олег и тянет меня за локоть на выход.

Надо же, господин Дюран…

— Мы сейчас сядем со всеми за стол, Ева, — поучает, пока мы спускаемся по лестнице. — Будь благоразумна и не позорь меня. Договорились?

Меня снова берет злость. Резко вырываю руку из его захвата, продолжая путь сама.

— За собой лучше следи, муженек, — добавляю последнее слово ехидно, намекая, что этот статус с ним ненадолго.

Слышу, как сзади пыхтит Олег, но знаю, что на первом этаже он больше не посмеет ко мне прикоснуться или сказать лишнее неуместное слово. Чувствует, что я могу устроить скандал, а ему это невыгодно, ведь покажет остальным членам семьи, что внутри нашей не всё ладно. А он же так сильно хочет понравиться моему отцу…

— Как всегда, опаздываете, — недовольно бурчит отец, восседая во главе стола.

Все уже на месте. Милана сидит с прямой спиной, будто палку проглотила, мама кудахчет над нервным, как обычно, отцом. Давид же не сводит с меня своего пронзительного взгляда, от которого хочется то ли сбежать, то ли продлить мгновение и раствориться в нем…

— Секунда в секунду, — парирую я и сажусь на свое обычное место.

— Где дети? — игнорирует мой ответ отец и задает вопрос.

— Они играют, потом отдельно позавтракают, — в голосе моем звучит твердая нотка, не предполагающая споров или возражений, но ему на это плевать, он продолжает гнуть свою линию.

— Ева, я всё детство закладывал в вас с сестрой фундамент: выполнение обязательств, запрет на поблажки и слабости. А что ты сейчас делаешь, позволь узнать? — приподнятые в недовольстве брови, складки у напряженных губ.

Голос его строг, тверд и непреклонен. Но и я больше не робкая девочка, трясущаяся от таких нравоучений.

— Они маленькие, в этом доме для них нет никаких радостей и игр, так что позволь мне самой решать, что лучше для моих детей.

Вижу, как в удивлении вытягиваются лица матери и сестры от моих слов.

— Сейчас они будут играть, а позавтракают позже. А теперь, раз мы выяснили этот вопрос, мы можем приступить к завтраку, о, хозяин этого дома?

Состояние у меня в данный момент такое, что даже я сама в шоке от того, какой яд слышен в моем голосе. Но, раздраконенная с утра пораньше Олегом, я уже не могу остановить движение своего негодования и злости, скопленной за эти две недели внутри с избытком.

— Не дерзи и не ерничай, — поджимает отец губы, но касательно детей больше комментариев не вставляет.

— Как их отец, с Евой я согласен, — вдруг вставляет свои пять копеек Давид. — Мальчики еще малы, и в этом возрасте должны играть в игры. Детство должно быть детством, Лев.

Оттого, что он вступается за меня и поддерживает мое решение, в груди теплеет, но я боюсь показать хоть какие-то чувства по отношению к Горскому, поэтому просто молча внимаю разговору.

— Отец детей тот, кто их воспитывает, — тягучим голосом добавляет Олег, смотря в упор на Горского.

Тот переводит на него взор, происходит битва взглядов. Вот только не Олегу конкурировать с тяжестью морального давления и силой духа с Давидом, так что муж мой первым отводит глаза. Но он был бы не он, если бы не вставил очередной комментарий.

— Как там говорится? У семи нянек дитя без глаза? Ха-ха, — произносит в шутливой манере, пытаясь оставить именно за собой последнее слово. — Мы так пацанов тягать будем туда-сюда за здрасьте. Надо выбрать одну методику воспитания. И тут я согласен с тем, что дисциплина важна. Лев Германович прав, иначе не мужики из них вырастут, а бабы.

Закатываю глаза и даже не смотрю на мужа. Только он мог сказать подобную ахинею.

— Давайте молча позавтракаем, — говорит мама, прикасаясь тыльной стороной ладони к лицу, — от ваших споров у меня разболелась голова!

— Вы правы, мама, давайте поедим в спокойной обстановке, — вдруг удивляет всех и меня в том числе Олег.

— Да будет тебе, Олежек, — отмахивается та от него, — просто Стефания, только так, мне будет приятно. — А затем смотрит на нас и наклоняется вперед. — Представляешь, твой муж, Ева, такой молодец. Он позвонил работникам, которые приехали и прочистили затор в бассейне. А я уж думала, что никогда до этого руки не дойдут. Отцу ведь некогда, конечно же. А я ничего в этом не понимаю.

Кокетливо хлопает ресницами, льстиво улыбается, манерно прикладывая руку к груди. Такое ощущение, что, будь она помоложе, захомутала бы моего мужа.

— Не стоит, Стефания, мне было несложно, — кривляется рядом Олег, в голосе такое удовольствие, что я закатываю мысленно глаза.

Так комично это выглядит. Олег сияет от счастья и улыбается, довольный очередной победой. Его глаза как будто говорят: «Ну, посмотрите, и что бы вы без меня делали?»

— Да уж, — впервые за весь завтрак говорит Милана, вид у нее болезненный и лихорадочный. — Мы бы без него прям пропали.

— Милана! — тихо, но жестко осаждает ее Давид.

Остальные же и вовсе не обращают внимания на их перепалку. Я тоже стараюсь шибко не пялиться в ту сторону, хотя часто чувствую на себе горячий взгляд Давида, который словно готов проделать во мне дыру.

— Мальчики очень любят плавать, они к этому привыкли, — говорит очевидное Олег. — Они скучают без моря. Я старался для своих сыновей.

Так вот оно что! Догадываюсь я о его мотивах, когда он делает упор на этом слове, посматривая на Давида, который сжимает крепко вилку, а ножом, кажется, готов проткнуть Олегу глаз.

Мужчины сидят напротив друг друга. К счастью, при желании могу не видеть Давида, сидя за матерью, ведь всячески избегаю разговоров с ним. Не могу смотреть ему в глаза. Находиться с ним в одном помещении невыносимо. Скорее бы уехать!

За завтраком, который напоминает поминки, мы сидим, уткнувшись в свои тарелки. Ведем разговоры ни о чем, так продолжается уже две недели. Даже не верится, что мы ругались так рьяно. Теперь кажется, что все затаились и что-то планируют, как будто полководцы перед великим боем.

Я никому не доверяю и ни с кем не хочу разговаривать, нахожу как можно больше занятий с детьми и провожу всё время вместе с ними. К счастью, остальные постоянно в разъездах, кроме отца, который половину дня проводит в кабинете, работая удаленно, а другую половину — в своей комнате, с ворчанием принимая лечение от Гольцмана. Капельницы, таблетки, даже массаж.

Обычный, ничем не примечательный завтрак. Если только не знать, что все друг другу враги, хранят секреты и планируют военные действия. Вот только молчание это пугает. Каждый кидает на остальных враждебные взгляды. Чувствую, как обстановка за столом накаляется, поэтому хватаюсь за последние слова, как за соломинку, чтобы сбежать.

— Бассейн? Отлично, тогда мы поплаваем сегодня, — радостно поднимаюсь и бегу в свою комнату, не боясь показаться невежливой, потому что сидеть и улыбаться своим мерзким родственникам невыносимо.

Спешу в сторону спальни и выдыхаю, только оказавшись внутри комнаты.

— Всё в порядке? — спрашивает меня прищурившись Глафира.

И я выпрямляюсь, понимая, что в этом доме союзников нет. Глафира — работница моей матери и тут же доложит ей обо всем, что услышит или заметит, так что стоит с ней быть осторожной.

— Да, просто отлично. — И чтобы перевести тему, не заостряя ее внимание на себе, говорю смотрящим на меня близнецам: — Так, дети, готовим плавки, сегодня мы будем плавать в бассейне. Вы же хотели развлечений? Значит, будут.

Смотрю на них с улыбкой и теплотой.

— Ура! Ура! — подрываются они с места, облепляют меня с двух сторон, задавая кучу вопросов.

А какой бассейн, а глубоко или нет, кто еще будет, и так далее.

— Всё, всё. — Не знаю, что им ответить, ведь сама там ни разу не была. — Том, Гектор, скоро сами увидите, не балуйтесь. Но сначала покушать.

— А прямо там можно? Бутеры! Картошку фри! Лимонад! — вопят в два голоса, и я соглашаюсь, лишь бы они не шумели.

Ребятишки, довольные предстоящим плаванием, убегают собираться, а я чувствую, как в горле пересохло, киваю Глафире, чтобы и дальше присматривала за ними, а сама спускаюсь на кухню, чтобы взять лимонад и перекус. Не обращаю внимания на чужие голоса, а зря.

Вдруг застываю в дверном проеме. На кухне сидят Давид с Миланой, они снова разговаривают. Дежавю. Черт! Ясно, что застала их в процессе диалога, и они меня, как назло, заметили, так что уже нет смысла поворачивать назад. Прохожу мимо и невозмутимо открываю холодильник. Беру лимонад и поворачиваюсь к ним спиной, идя обратно. Вот только спокойно уйти мне не дают. Сестра демонстрирует свое превосходство. Как обычно.

— Опять втихушку подслушиваешь?

До чего же мерзкий и ехидный голос у нее, и как я раньше этого не замечала? А ведь когда-то мы дружили, я прикрывала все ее проделки, была буфером между ею и родителями, ко мне бежала Милана со всеми горестями и несчастьями, пока я не сбежала, а она не смогла мне этого простить.

— Больно надо, — фыркаю и иду на выход.

— А ты не уходи. Облегчу тебе задачу, — добавляет она вслед, заставляя меня остановиться в дверном проеме. — У нас с Давидом, чтоб ты знала, всё в порядке. Мы заберем нашу девочку из приюта. И скоро все узнают, что именно она и только она — наследница акций. А не твои дети. По датам всё сходится. Моя дочь родилась раньше.

Я медленно поворачиваюсь, окидывая ее презрительным взглядом.

— Неужели акции — это всё, что тебя волнует? — холодно спрашиваю, застав ее врасплох. И продолжаю добивать ее: — Мать, отказавшаяся от своего ребенка, вдруг неожиданно воспылала любовью? Или меркантильно хочет денег? Отличная тема для заголовков СМИ, не находишь?

Ни Милана, ни Давид не ожидали от меня таких ужасных слов. Сейчас мне уже и самой стыдно, что давлю на больное, но как иначе?