Глава 3

— Тридцать секунд, — заявляет Лейтес, как только за нами закрываются двери лифта.

— За это время они могут убежать на другой конец Москвы, — выдыхаю в панике. — Вы не знаете моих детей, они… очень шустрые.

Богдан позволяет мне с силой сжимать свою руку и никак не выказывает боль, несмотря на то, что мои ногти ноют от того с каким усердием я впиваюсь ими в его плоть.

В кабине лифта душно, но паническая атака не наступает. Видимо, страх за детей куда сильнее страха из той прошлой жизни. Господи, пусть они только найдутся и с ними все будет хорошо! Я согласна еще хоть десять раз на лифте проехаться лишь бы с ними все было в порядке.

Прикрываю глаза пытаясь игнорировать как кадры всех тех ужасов, что могли случиться с Миланой и Мироном, переплетаются с кадрами из прошлого.

Чужие руки на мне. Властный приказной тон. Удушливый парфюм, смешанный с дорогим алкоголем и сигаретами.

И моя беспомощность.

Осознание того, что мое тело больше не принадлежит мне.

Я до сих пор не знаю как мне тогда удалось спастись. И самое главное… что произошло после?

Лейтес вздрагивает и я моментально прихожу в себя, осознав, что еще чуть-чуть и мои ногти оставят шрамы на его коже. Виновато вырываю свою руку и едва дождавшись когда после веселого “дзыньк” двери разъедутся, выбегаю из лифта.

Мечусь по холлу словно курица с отрубленной башкой и буквально набрасываюсь на охранника, требуя сказать где мои дети. В идеале — достать их из-под своего стола. Потому что по всем правилам он должен был задержать двух четырехлеток, свободно разгуливающих по зданию.

— Они? — хмурится Богдан, глядя куда-то вдаль.

Проследив за его взглядом, я вздыхаю с облегчением и возношу благодарственную молитву Всевышнему потому что это действительно мои дети. Они стоят у ауди Лейтеса и что-то бурно обсуждают. Эм… нет, не обсуждают. Они там что-то рисуют.

Интересно, поздно кричать, что дети не мои? Поверит он мне?

Господи, кажется меня сегодня не только уволят, но и выпишут ордер, который запретит мне и моей семье приближаться к этому зданию на десять километров.

— Что они…? — начинает Лейтес, но я его перебиваю и пытаюсь оправдаться.

— Снежок, наверное, счищают с вашей машины. Мы уже уходим, не переживайте. Можете возвращаться обратно к работе. Вас там, наверное, много важных дел ждет, да? А уволить я себя и сама могу, честное слово…

Но он, конечно же, не возвращается.

Тяжелой поступью следует за мной и так же синхронно застывает рядом, когда мы приближаемся на достаточное расстояние, чтобы рассмотреть шедевры моих детей.

Лапочка-дочка Милаша оттерла рукавом своей бежевой курточки пыль рядом с царапиной и бережно заклеила это место красным пластырем с желтыми уточками.

В любой другой ситуации я бы умилилась и даже пустила слезу, честное слово. Если бы не мой сын.

Этот бандит стоит рядом с пассажирским окном и старательно водит пальцем по пыли, перемешанной с мокрым снегом.

— ОВЭЦ, — недоуменно произносит Лейтес. — Что?

Дети вздрагивают. И если Миланка сразу бежит ко мне и прижимается грязной курточкой к моим белым штанам, то сын встает в оборонительную позу и уперев руки в боки, громко заявляет:

— А нечего было нашу маму овцой называть! Сам ты… овэц!

— Мирон! — ору, так и не решив расплакаться мне или рассмеяться. Поэтому наверное, из легких рвется какой-то булькающий звук. — Никто не называл меня овцой, ты что?

— А вот и называл! — грозно топает ногой и обвинительно машет пальцем в сторону Лейтеса. — Он по телефону сказал, что его машину какая-то овца задела!

— Наша мамочка не овца, — тоненько пищит Милана.

— Вот именно! — грозно вторит ей брат. — Никакая она не овца! Это ты овэц!

— Во-первых, не овэц, а баран, — поправляю и тут же натыкаюсь на возмущенный взгляд Богдана. — А во-вторых, писать на чужих машинах нехорошо!

— Обзываться тоже нехорошо! — бурчит Мирон.

— Согласен, — со смешком кивает мужчина. — И за это я приношу свои извинения. Я был слегка… обескуражен в тот момент. Очень мне было жаль свой автомобиль, знаете ли.

— Мама это не специально сделала, — продолжает мой защитник. — Она сама знаешь как испугалась?

— Сильно! — поддакивает Милана и сделав бровки “домиком” заглядывает в глаза Лейтесу.

И тот, естественно, моментально тает.

Не родился еще тот человек, что способен выдержать этот взгляд моей дочери. Я заранее сочувствую своему будущему зятю и морально готовлюсь до конца жизни снабжать его пельменями и борщом за то, что ему придется во всем потакать Миланке. Потому что отказать ей когда она смотрит вот так — просто нереально.

— Ты откуда буквы-то узнал? — интересуюсь у сына.

Милана уже несколько месяцев как проявляет интерес к цифрам и буквам, постоянно пытается прочитать названия магазинов и номера домов на улицах, но Мирон стойко игнорирует тягу к знаниям и всячески отказывается вовлекаться в процесс. В принципе, в их возрасте еще и не положено знать алфавит, поэтому ситуация меня абсолютно не напрягала.

— Ну вы же Милой постоянно о буквах говорите, — пожимает плечами этот юный гений. — Я и запомнил.

— Я ему букву “э” подсказала, — шепчет дочь. — Он забыл в какую сторону.

— Ничего я не забыл, — тут же ощетинивается сын. — Я специально тебя проверял просто.

— Неправда, — хмурится Милана.

Уверена, этот спор мог бы продолжаться бесконечно, но в этот момент из здания выходит целая делегация мужчин в дорогих кашемировых пальто и направляются к нам.

— Твою мать, Кондрашов! — бурчит Лейтес и уже громче: — Владимир Митрофанович, здравствуйте! Я как раз к вам собирался!

— А уже не надо, Богдан Маркович, — разводит руками мужчина. — Видать, так сильно тебе этот контракт нужен, раз ты вместо встречи со мной тут ошиваешься.