Глава 22

Я. Не. Верю.

Он же не…

— Ты что сделал? — рычу на Лейтеса, стирая пальцами еду со своего лица.

— Добавил немного правдоподобности, — ничуть не смущаясь заявляет он. Улыбается так, будто в лотерею выиграл, даже не пытается изобразить чувство вины.

— Ты… ты, — от возмущения я резко начинаю заикаться, а затем перевожу взгляд на пирожные, которые якобы пекла все утро и с размаху макнув пятерню в густой шоколадный крем, заношу свою руку, чтобы размазать это великолепие по его самодовольной физиономии.

Но за секунду до того как мои пальцы касаются его лица, он перехватывает мое запястье и зафиксировав его в своей лапище, подносит к своему рту и… слизывает крем. С моих, мать его, пальцев!

Не просто слизывает. Лейтес делает из этого настоящее шоу.

Или может мне так кажется потому что я пребываю в самом настоящем шоке. Но время вокруг нас не просто замирает, оно будто фокусируется на его губах и отсеивает все остальное.

Он мычит что-то нечленораздельное, но явно транслирующее удовольствие. Этот утробный звук эхом прокатывается по моим венам и словно инъекция с ядом, атакует сердце и будит целую стаю бабочек в моем животе.

Я тяну свою, уже кристально чистую руку, но запястье будто в тисках находится. Как и мои глаза.

Их Богдан, конечно, не касается, но кажется, что даже если за окном начнется землетрясение, я все равно не смогу отлепить от него взгляд.

Его карие глаза находятся настолько близко, что при желании я бы могла сосчитать все золотистые крапинки в них. Они напоминают тот самый шоколад, что еще недавно был на моих пальцах, а потом… он просто слизал его.

И судя по изумлению на его лице, Лейтес и сам в шоке.

Он переводит взгляд с моих глаз на мои пальцы, а затем почему-то на губы. Будто это у меня по ним размазан крем.

Подушечки пальцев покалывает от желания стереть остатки шоколада с его рта, но у меня, в отличии от босса, с головой все в порядке. Поэтому я просто пялюсь, ага…

— Упс, — раздается голос Мирона из гостиной и в следующее мгновение мы с Лейтесом отпрыгиваем друг от друга, будто землетрясение за окном все-таки началось и сама земля, разломившись под нашими ногами, отбросила нас в разные стороны.

— Упс, — вторит ему сестра.

А затем наступает тишина.

Богдан моментально расслабляется и даже слегка пожимает плечами, дескать и чего мы так испугались-то? Но я слишком хорошо знаю своих детей и это их “упс”.

— Что случилось? — ору на бегу и слышу за спиной шаги Лейтеса.

Только вот не знаю — вздыхать с облегчением или наоборот, печалиться, что он решил последовать за мной. Потому что сразу ясно — сбежать по-тихому не получится и придется отвечать за то, что в очередной раз учудили мои дети.

— Мы порисовать хотели…, — осторожно начинает Милана, прикрывая собой Мирона. На подоле ее светлого платья растекается огромное желтое пятно, а рядом на полу стоит баночка с краской.

— Ничего страшного, — выдает Богдан. — Это всего лишь одежда, отстирается.

Милаша виновато опускает взгляд в пол, а я тихо прошу:

— Доченька, отойди, пожалуйста, от брата.

— Что ты…, — начинает Лейтес, но в следующее мгновение Милана делает шаг в сторону и наши взгляды касаются лица Мирона. Желтого лица.

— Краска не открывалась, — скромно докладывает он, демонстрируя ярко окрашенные зубы.

— И ты решил открыть ее зубами? — уточняю, заранее зная ответ.

— Решил, — с вызовом отвечает. — И открыл, между прочим.

— Где вы краску, вообще, взяли? — вздыхаю, прикидывая как мне их теперь отмывать.

До прихода гостей остаются считанные минуты, а тут влажными салфетками явно не отделаться…

— Я купил, — признается Богдан и выглядит при этом почему-то куда более виноватым, чем мои перемазанные дети.

— Спасибо, — роняю без сарказма, но все равно не особо искренне. Даже немного раздраженно.

— Он как лучше хотел, — тут же заступается за него Мирон, а я округляю глаза от удивления.

Когда Богдан успел попасть в особый список моего сына, что тот так рьяно его защищает? Тем более — от меня!

Ловлю себя на странном желании нажаловаться на их любимого Лейтеса и рассказать как тот безжалостно вымазал меня картофельным пюре, но вовремя останавливаюсь. Богдан действительно не виноват. Столько всего моим детям купил… Еще и о краске и фломастерах подумал. Наверняка София когда придет, захочет с ними порисовать.

Но отмывать их все-таки надо…

— Дуйте в ванную, — командует Богдан.

— А гости? — бросаю взгляд на часы.

— Гости подождут, — уверенно заявляет и подгоняя моих бандитов, достает из шкафа стопку махровых полотенец и пену для ванной. Детскую.

Может, у него все-таки есть дети? Неужели он так тщательно подготовился к ужину с Кондрашовым? Или, может, сам после долгого рабочего дня любит понежиться в пене Кря-кря?

Оккупировав огромную ванную Лейтеса, они наотрез отказываются выбираться из воды. Бросаются друг в друга пеной, брызгаются и каждый раз когда я приближаюсь в попытке замотать их полотенца, щедрая порция “снарядов” летит и в меня.

К тому времени как мне наконец удается вытащить их и завернув “шаурмой”, отправить переодеваться в “их” комнату, весь пол в ванной комнате покрыт равномерным слоем воды. Не хватало еще, чтобы соседи прибежали ругаться посреди званого ужина.

— У тебя же есть швабра? — кричу Богдану.

— Эм… не уверен, — отвечает он внезапно появляясь за моей спиной.

— Хочешь сказать, что у тебя есть детская пена, запасная одежда для моих детей, краски и кучу всего другого, но нет швабры?

— Швабра нужна им? — уточняет скептически.

— Нет, швабра нужна мне, чтобы вытереть пол!

— Хочешь сказать, что ты купила плед, подушку, ароматические свечи, статуэтки и кучу другой фигни, но не купила швабру? — возвращает мне мои слова с моей же интонацией.

Лицо его при этом невероятно серьезно, а вот золотистые искорки в глазах скачут в каком-то озорном танце.

— Ты…, — начинаю, — ты… ты просто невозможен!

Топаю ногой и поддавшись мимолетному порыву, зачерпываю щедрую порцию упругой пены из ванной и бросаю в него.

Тут же, естественно, корю себя за такой детский поступок, но уже в следующее мгновение мне в лицо летит ответочка. А затем еще одна. И еще.

Пару секунд у меня уходит на то, чтобы прийти в себя, а затем я воинственно прищуриваюсь и наступаю. Что ж, Лейтес, война значит война!