Глава 23

— Тебе конец, — хрипит Богдан, растягивая губы в настолько яркой улыбке, что внутри меня один за одним плавятся барьеры, которые я тщательно возводила долгие годы.

Это какой-то абсурд. Я не могу поверить в происходящее, но в то же время активно в нем участвую. Очень активно. Лейтес сейчас больше на снеговика похож, чем на самого себя. Я, подозреваю, выгляжу не лучше. Но даже несмотря на то, что зеркало находится справа от меня, рассмотреть свое отражение не представляется возможным — оно тоже покрыто ровным слоем пены.

Господи, да что там зеркало… пена даже у меня во рту.

Не потому что я возмущенно ору, чтобы Богдан прекратил это безобразие, а потому что смеюсь. Громко. Искренне. С каким-то детским восторгом.

В какой-то момент Лейтес понимает, что находясь на одинаковом расстоянии от ванной мы с ним на равных условиях и решает перетянуть преимущество на себя. Нахально оттесняет меня от источника снарядов и скручивает мои руки за спиной, заставляя врезаться в его грудную клетку. Первые пару секунд я по инерции смеюсь, а затем, когда лихорадочный сердечный ритм под моей щекой заглушает абсолютно все посторонние звуки, резко замолкаю.

Мой смех обрывается одновременно с тем, как с его губ слетает какой-то удивленный то ли вздох, то ли рычание. Если бы я своими глазами не видела, как каких-то полчаса назад Лейтес умял две отбивные и бутерброд, я бы наверняка списала это урчание живота. Но судя по тому, как мгновенно каменеет его торс, о еде он сейчас думает в последнюю очередь.

Я пытаюсь отстраниться и одновременно задираю голову вверх. Шоколад в его глазах из молочного за доли секунды превращается в черный. Вот только горечь, которая обычно идет с этим, абсолютно не чувствуется. Наоборот, меня будто карамельной патокой обволакивает. Она тает на моей коже, просачиваясь в каждую пору.

Руки на моих запястьях смыкаются еще сильнее, а его взгляд медленно стекает с моих глаз ниже и замирает на губах.

Мне кажется, что от столкновения с его рубашкой, вся пена, что была на моем лице, осталась на белоснежном материале, но судя по тому как пристально он разглядывает мои губы, там все еще есть следы нашей битвы…

И какая-то часть меня отчаянно хочет, чтобы его пальцы коснулись моей кожи под предлогом смахнуть ошметки пены с лица.

Горько-медовый аромат его парфюма смешался с приторно-сладким запахом детского геля и создал какой-то новый, абсолютно новый и крышесносный коктейль. В нем острые нотки из моего прошлого сочетаются с уютом и комфортом настоящего.

На лице Лейтеса больше не пляшет улыбка, да и золотистые искорки в его глазах, кажется, больше ничего не затевают. Вместо этого мой босс — настоящий портрет сосредоточенности и решимости.

И наверное поэтому я полностью доверяюсь ему и прикрываю глаза.

Этот трусливый жест будто катализатором становится. Тем самым знаком свыше, которого Богдан, я уверена, не ждал… Но тем не менее, уже в следующее мгновение его губы накрывают мои и едва заметно касаются. Нежно. Абсолютно не торопясь.

Я все еще чувствую хаотичное биение его сердце и понимаю, что мое тоже сейчас работает на максимальных скоростях. Но при этом ни один из нас не торопится. Не отдается полностью во власть искр, что летают между нами.

Мы осторожничаем. Медленно кружим друг перед другом, будто дикие животные, что оценивают силы противника.

Но уже через секунду что-то между нами меняется.

Точнее, что-то меняется в Лейтесе. Ведь в том, что в данном раунде ведет именно он, у меня сомнений нет. Он уверенно раздвигает мои губы своим языком и нахально прорывается внутрь.

Впрочем нет, не нахально. Так, будто имеет полное право. Так, будто получил от меня устное и письменное разрешение. Так, будто это самый естественный ход событий.

И наверное, так и есть.

Потому что этот поцелуй ощущается именно таким. Естественным. Правильным. Жизненно необходимым.

Дыхание перехватывает и я вжимаюсь в его грудь так, словно пытаюсь напрямую перекачать кислород из его легких в свои. Запястья безвольно падают вдоль моего тела, когда его руки резко отпускают их и перетекают на спину. Ощупывают каждый позвонок, трогают шею, поясницу. Двигаются так быстро и лихорадочно, что кажется будто они одновременно везде.

Боже, он из тех мужчин, что целуются сразу всем телом. Каждое движение его рук — в такт горячих мазков языка. Даже его грудь и бедра толкаются в меня, будто тоже хотят активно участвовать в процессе. Весь. Лейтес целует меня всем своим невероятно красивым телом.

Я аккуратно кладу ладони на его спину и замираю на пару мгновений словно боюсь, что меня ударит током или же получу ожог. Но когда мгновенная кара не наступает, я становлюсь немного увереннее и тоже позволяю себе немного исследовать его тело. Пробегаюсь пальцами по твердой спине, а затем переношу правую ладонь на его сердце. Ловлю ритм кончиками пальцев и настраиваюсь на него. Синхронизируюсь.

И все это время он меня целует. Не прерывается ни на секунду. Ни чтобы сделать такой нужный нужный вдох, ни чтобы хоть что-то сказать.

Моя поясница врезается в круглую раковину на деревянной тумбе, но его руки на нежной коже моей шее каким-то образом компенсируют весь дискомфорт. Они поглаживают, слегка царапают, ласкают… Заставляют полностью раствориться в этом поцелуе.

Я не знаю сколько длится этот поцелуй, но кажется, что я насквозь успеваю пропитаться вкусом шоколадного крема и пены для ванной. А еще вкусом Богдана. Его личным, каким-то неповторимым. Он сливается с моим собственным и образует совершенно дикую смесь. Она опьяняет. Дарит чувство невесомости и такой легкости, что кажется, если его руки вдруг отпустят меня, я непременно воспарю к самому потолку.

Я не знаю как, но Лейтес заставляет меня забыть абсолютно обо всем. Не только о болезненном прошлом, но и о настоящем. В том числе и о своих детях. Которые, между прочим, находятся где-то совсем рядом.

Это все нервы, наверное. Мы оба с ним переживаем о том как пройдет этот вечер и сможем ли мы не проколоться перед Кондрашовым, поэтому потеряли рассудок.

— Господи, Кондрашов! — практически ору, приходя в себя. Они же должны были прийти еще часа пол назад!

Мне казалось, что до этого момента тело Лейтеса было довольно твердым, но в данный момент он каменеет словно статуя и переводит на меня затуманенный, практически черный взгляд.

— Тебе никто не говорил, что думать о другом мужике во время поцелуя это дурной тон?

Без золотистых вкраплений в его глазах мне сложно определить его настроение, но что-то мне подсказывает, что Богдан вполне серьезен сейчас. То ли выражение лица, то ли хриплые, едва различимые слова “к черту Кондрашова”. То ли то, что он снова притягивает меня к себе и продолжает безумно целовать.