Глава 5

Я не знаю передается ли ступор воздушно-капельным путем, но факт остается фактом — все присутствующие сейчас находятся в разной степени шока. Даже Богдан.

Несмотря на то что сам и сморозил эту чушь, выглядит он так, будто его вот-вот разобьет паралич.

К моему изумлению, первой в себя приходит Милана. Моя послушная девочка серьезно отнеслась к моей просьбе сыграть роль и поэтому сейчас весело топает ножкой и заявляет:

— Хочу сестричку!

— Так это твои, Богдан Маркович? — и не дав возможности снова нагло соврать, добавляет: — Как я сам не заметил-то? Одно лицо же!

Я хмыкаю в воротник своего пальто, а Лейтес победно улыбается.

Что за черт? То есть это не шутка? Он всерьез это сказал? Опровергать не будет?

Открываю рот, чтобы возмутиться, но чувствую как его пальцы впиваются в мою ладонь. Мстит за исполосованную кожу пока мы ехали в лифте? Или пытается убедить меня закрыть рот?

— Подыграй мне, — шипит в ухо, пользуясь тем, что Кондрашов снова опустился до уровня Милашки и с энтузиазмом выспрашивает у нее как бы она назвала сестричку и готова бы была делиться с ней всеми игрушками.

— Ты совсем больной? — резко перехожу на ты.

— Две минуты позора и должность дизайнера твоя, — цедит шепотом.

— Ты не можешь меня нанять, — закатываю глаза.

Никто не может… Я пыталась устроиться в десятки рекламных контор, но где-то меня посылали сразу, а где-то — спустя неделю, когда до всевидящего ока Волкова доходили слухи, что я умудрилась найти работу. Он был верен своему слову. За то что я вовремя не забрала заявление, я никогда не смогу устроиться по специальности. И если учесть, что наш с Димой тандем все-таки рассекретили, мне теперь прямая дорога в уборщицы… как и предрекал этот кретин Волков.

— Даю слово, — шепчет он.

Я закатываю глаза готовясь рассмеяться, но в этот момент Владимир Митрофанович резко поднимается и сетует с упреком:

— Я катастрофически опаздываю на следующую встречу, но… Что ж ты раньше молчал о детях-то? Я ж чуть не…

Мужчина пространственно машет рукой, решив не уточнять что именно он “чуть не”, а Богдан поспешно вставляет:

— Так вы же раньше с моим отцом работали. У нас так сказать шанса еще не было толком познакомиться…

— Так а Марк чего молчал? Мы с ним часто о внуках болтали. Он вечно сетовал, что так и помрет не дождавшись от тебя наследников. Ты от него потомство скрывал, что ли?

Я каменею, будто это меня поймали на лжи, а Богдан же невозмутимо отвечает:

— Никого я не скрывал естественно. Просто… , — он слегка заминается, делая вид, что не знает как лучше сказать жестокую правду, но я-то знаю, что на самом деле он лишь ищет как бы извернуться и наконец выдает: — Его не совсем устраивает Диана… и ее прошлое. Если вы понимаете о чем я.

Моя челюсть летит вниз, а мужчины настолько многозначительно переглядываются, что я краснею до кончиков волос. Что, мать их, они имеют в виду?

— Двадцать первый век, а люди до сих пор зациклены на поисках “голубой крови”, — Кондрашов громко цокает языком и снова бросает обеспокоенный взгляд на часы. Только по этой причине он не замечает убийственный взгляд, которым я награждаю их с Богданом. Голубая кровь? Сомнительное прошлое? Что за…

— Владимир Митрофанович, — кричит Богдан вслед. — Мы же так и не представили наш проект по переосмыслению вашего бренда. Увидимся завтра?

— Да, обязательно, — кивает Кондрашов. — В час дня у меня будет окно. Свободен?

— Для вас — всегда, — победно улыбается Лейтес и уже в следующее мгновение сгибается пополам, потому что я впиваюсь ногтями в его запястье и злобно хмурюсь:

— Это что еще за бред? Что за сомнительное прошлое? Ты кем меня выставил, а?

— Спокойно, — поднимает он руки. Судя по самодовольной улыбке, нахал совсем не чувствует за собой вины. Ни капельки не раскаивается в содеянном. — Просто Кондрашов сам женился на стрипухе из клуба и выхватил немало осуждения от своего окружения. Я сыграл на его “боли” и как видишь, он согласился на еще одну встречу. Завтра я его дожму и контракт наш!

— Он. Думает. Что. Я. Стриптизерша??

Нет, я не ору. Даже голос не повышаю. Но за четыре года материнства я достигла мастерства в том, что касается интонации. Нечасто мне удается продемонстрировать свой талант на ком-то кроме моих детей, но судя по выражению лица Лейтеса — на взрослых это действует так же превосходно.

— Не обязательно, — слегка тушуется он. — У тебя могла бы какая-то другая сомнительная профессия.

— Господи, — прикрываю глаза руками и понимаю, что пусть уж лучше считает меня “стрипухой”, чем кем-то похуже.

— Да все уже, расслабься, — бросает он, ни капельки не проникшись моими эмоциями. — Ты видела его первый и последний раз в своей жизни. Какая разница что о тебе думает какой-то левый мужик? Тем более, что я собираюсь сдержать обещание и не стану тебя увольнять. Оформим официально с белой зарплатой и соцпакетом. Не понимаю вообще чего вы раньше с Бразговским дурью маялись?

— Потому что меня нельзя оформить, — выдыхаю печально. — У меня волчий билет.

— ВИЧ? — округляет он глаза. — Сифилис?

— Нет! — прерываю его до того как он успевает продемонстрировать глубокие познания в зппп. — Просто несколько лет назад я перешла дорогу одному влиятельному человеку и он в отместку сделал так, что я никогда не смогу работать по специальности.

— Президенту? — громко сглатывает.

— Что?

— Ты дорогу президенту перешла?

— Нет, конечно, — закатываю глаза.

— Ну вот и славненько, — потирает руки, на которых я отчетливо вижу следы своих ногтей. — Тогда тебе не о чем переживать. С остальными я справлюсь.

Не о чем переживать… ага, как же! Я даже на секундочку не успеваю расслабиться, как сердце снова ухает в пятки потому что Мирон, руку которого я продолжала сжимать все это время, вдруг спрашивает:

— Мам, а кто такая стрипуха?