5. Завтрак на крыше

Мы подвезли Лаврика к метро. Он расцеловал нас обоих, пожелал Илье лёгкого восхождения на случай, если они больше не встретятся, и скрылся за дверями станции. Я обернулась к Илье:

— А тебя куда-нибудь подбросить?

— Ты торопишься? — спросил он.

— Нет, не тороплюсь.

Полдесятого утра, весь день впереди.

— Можно пригласить тебя на завтрак на крыше?

Я растерялась. Меня никто не приглашал на завтрак на крыше. Илья пояснил:

— Я понимаю, это странно — приглашать девушку не на ужин и не в кино. Но сейчас всё закрыто. А у меня есть на примете одна крыша. Возможно, тебе будет любопытно.

— Илья, я…

Я не «девушка», Илья, а замужняя женщина. Которая обожает своего мужа, даже после всего, что он натворил. Одно дело — работа с симпатичным парнем, и совсем другое — прогулки по утренним крышам. Максу такое не понравится. Вчера он промолчал по поводу того, что я отвозила модель домой. Я и раньше так делала, в этом не было ничего криминального, но, учитывая напряжённую обстановку в семье, Макс мог бы и вспылить. Когда его что-то раздражало, он не стеснялся высказывать недовольство.

— Оттуда видно Исаакий и «кукурузину». Такая сюрреалистическая картинка — золотой купол храма на фоне иглы из стекла и бетона, — соблазнял Илья.

— А ты знаешь, как заманить фотографа на крышу, — улыбнулась я. — Тогда я захвачу камеру.

Сомнения улетучились. Это не просто прогулка, это поиск интересных ракурсов.

***

Мы затормозили у старинного дома на Лиговском проспекте. На первом этаже светилась вывеска круглосуточного кафе.

— Ты пышки любишь? — спросил Илья.

— Шутишь? Кто же их не любит?

— Отлично, тогда позавтракаем пышками. Жди меня здесь и никуда не уходи, — ответил он и скрылся в кафе.

Он вышел с пакетом еды, взял меня за руку и провёл под арку. Достал из кармана связку ключей и открыл неприметную дверь в глубине двора:

— Через чёрную лестницу можно попасть на крышу. Но тут нет лифта, так что придётся топать на пятый этаж пешком. Давай рюкзак.

Я с облегчением отдала ему тяжёлую сумку с фототехникой. Этажи в старых домах выше, чем в современных, а чёрные лестницы гораздо круче парадных. Не хотелось бы навернуться со щербатой столетней ступеньки.

Илья пропустил меня вперёд, а сам шёл позади. Я несколько запыхалась и не могла выбросить из головы мысль, что кручу перед ним задом. Тело ещё помнило его объятия, а перед глазами стояла картина с оттопыренными шортами. Видно, давно у него никого не было, если он так бурно отреагировал на женское тело.

— Может, пойдёшь первым? — предложила я. — Покажешь мне дорогу.

— Дорога тут одна, — ответил он, — а если ты оступишься или поскользнёшься, я тебя поймаю.

— Так ты меня страхуешь?

— Конечно. Тот, кто снизу, всегда страхует верхнего.

Это всё объясняло. Я поднажала и преодолела последний пролёт. Надо бы заняться спортом. Или хотя бы перестать пользоваться лифтом и ходить на девятый этаж пешком. Дыхание Ильи даже не сбилось, словно он шёл по ровной местности. Неудивительно. Его лёгкие натренированы на покорение самых высоких вершин, что ему какая-то лестница в старом доме?

Мы оказались на небольшой тёмной площадке. Илья на ощупь открыл ещё одну дверь, и я зажмурилась от яркого солнца.

— Прошу, — сказал Илья.

На крыше, покрытой шершавым рубероидом, стояли самодельные качели — деревянная скамейка, подвешенная на цепях к перекладине. Возможно, унесённая ночью из ближайшего парка. Рядом с качелями — раскладной походный столик, чуть поодаль — теннисный стол без сетки, старый, растрескавшийся и давно непригодный для игры. С одной стороны к крыше примыкала глухая стена соседнего дома, изрисованная подростковыми граффити, — мой профессиональный взгляд тут же выцепил надпись «Ира+Илья». С другой стороны торчал каминный дымоход высотой метра два или выше.

— А где Исаакий с «кукурузиной»? — спросила я, оглядывая море крыш у наших ног.

— Сначала завтрак, — подмигнул Илья. — Нельзя допустить, чтобы пышки остыли.

Логично. Есть холодные пышки — преступление. У меня засосало в желудке от голода. Илья застелил столик салфетками и выгрузил на него коробочки с пышками, бумажные стаканы с кофе и одноразовые упаковки со сгущёнкой и клубничным вареньем.

— О-о-о, — не удержалась я от стона. — Сто лет не ела эту прелесть.

— Я тоже, — сказал Илья, усаживаясь на качели и жестом приглашая меня сесть рядом. — И вообще я не был здесь сто лет.

— Сто? — переспросила я.

— Точно не помню, но больше пяти.

Значит, он был здесь ещё до рокового восхождения на Эверест. Я взяла пышку — горячая, хрустящая, ароматная. Обмакнула в варенье и откусила. Вот это наслаждение! Почему мы с Максом никогда не ходили в пышечные? Он всегда выбирал только дорогие рестораны.

— А что ты здесь делал?

— Я вырос в этом доме, — ответил Илья, тоже принимаясь за еду. — Здесь была квартира бабушки и дедушки — та, которую я потом продал. А вон в ту школу я ходил, — он показал на здание внизу.

— Значит, это ты написал? — я кивнула на граффити «Ира+Илья».

— Да. Нам было по восемнадцать лет.

Ему и ей. Первая любовь?

— Вы были знакомы с детства?

— Мы учились в одном классе.

— Понятно…

Они были парой не меньше десяти лет, прежде чем Ирина пропала на спуске с вершины. Должно быть, это невыносимо тяжело — потерять настолько близкого человека. Тут даже и сказать нечего, все слова кажутся блёклыми и пустыми по сравнению с такой трагедией.

Мы допили кофе и доели пышки, дочиста опустошив контейнеры с вареньем и сгущёнкой. Это был мой лучший завтрак за последние годы. Самый необычный и романтичный. Увы, не с мужем.

— Так где твой сюрреалистический вид? — спросила я. — Или ты заманил меня сюда обманом?

— А что, если так?

Я подняла брови. Трудно поверить, что он меня обманул.

— Что, если мне просто хотелось побыть с тобой наедине? Только ты, я и крыши.

— Это правда?

— Правда, — ответил он. — Я никогда и никого сюда не приводил. Я даже не думал, что мне захочется поделиться этим местом, воспоминаниями, своим детством. Частью своего прошлого. У меня странное чувство, Оля. Как будто я потерял что-то важное и дорогое в тот самый момент, когда нашёл.

Обретение и потеря. Знакомое чувство. Я отвела взгляд от Ильи. Мне тяжело было смотреть ему в глаза. То, что он говорил, находило отклик в моём сердце, но это было так неправильно, так неразумно. Обманчивое ощущение близости, почти осязаемое влечение, покалывание в губах.

— Когда я буду вспоминать Питер, то буду вспоминать это утро, — тихо продолжил он. — И тебя. Ты — единственное, что мне жалко оставлять в этой жиз… в этом городе, — поправился он.

— Ты как будто прощаешься, — не удержалась я.

— Так и есть. Я больше не вернусь в Питер.

— Останешься жить в палатке на Эвересте?

— Именно! — рассмеялся он. — Но не думай, я тебя не обманул. Исаакиевский собор отсюда виден, но только из одной точки. Пойдём, я тебе покажу.

Он подошёл к каминной трубе, подтянулся и в два счёта оказался на верху. Если бы я могла свистеть, я бы присвистнула.

— Давай камеру, — сказал Илья, и я передала ему фотоаппарат. — А теперь подними руки.

— Ну нет, я не смогу сюда залезть! Мне страшно. Я разобьюсь.

Абсолютно ровная двухметровая труба — а я не муха с присосками на лапках!

— Просто подними руки и всё. Можешь закрыть глаза.

Я вздохнула, зажмурилась и вытянула руки вверх. Касание горячих сильных пальцев, рывок вверх, секунда полёта — и вот мои ноги коснулись трубы. Я открыла глаза и огляделась. Отверстие дымохода было забито фанерой, образуя ровную площадку, — как раз подходящего размера для установки штатива. Идеальное место для съёмок. Только где объект?

— Смотри, — сказал Илья и аккуратно развернул меня за плечи.

Я увидела величественный Исаакиевский собор на фоне стеклянной иглы Лахта-центра. Казалось, в центре города приземлился гигантский инопланетный корабль. Потрясающий ракурс!

— Спасибо, — сказала я Илье. — Я понятия не имела, что можно сделать такие фотографии! Это что-то невероятное!

Пока я снимала, Илья сидел на трубе, как Шалтай-Болтай, и смотрел на город. И снова мне показалось, что он прощался, — с родными местами, со мной, со своей жизнью. Неужели он предчувствовал, что не вернётся с Эвереста?

***

Илья отказался от предложения куда-нибудь его подвезти. Сказал, что не хочет злоупотреблять моей добротой. Сказал, что метро рядом. Сказал, что погуляет по городу. Возможно, зайдёт в школу повидаться с математичкой или позвонит друзьям детства. Я поймала себя на желании пойти в школу с Ильёй, познакомиться с его любимой учительницей, посмотреть на парту, где он сидел, побродить по улицам, по которым он бегал маленьким.

Какое-то наваждение.

Мы стояли около моей машины. Не могли расстаться, как влюблённые подростки, которым взрослые запретили встречаться. Только этими взрослыми были мы сами.

— Ты обещала показать мне свой проект, — напомнил Илья.

— Фотографии на работе. Приезжай в любое время, только позвони заранее, а то я могу уехать на съёмки.

— Хорошо. А ты будешь в студии одна или с помощниками?

— Вряд ли одна, на этой неделе у меня несколько заказов. А что, тебя Лаврик смущает? Он становится жутко навязчивым, когда в кого-то влюбляется.

— Он в меня влюбился? — удивился Илья.

— Похоже, что так. Но не волнуйся, у него это быстро проходит. — На лице Ильи промелькнуло какое-то выражение, я уточнила: — Тебе неприятно? Если неприятно, я скажу ему, он перестанет с тобой любезничать. Но мне казалось, ты не гомофоб.

— Я не гомофоб.

— Просто Макс… — я замялась. — Мой муж не особо ладит с Лавриком. Не то чтобы я ожидала, что они станут лучшими друзьями, но хотелось бы большей толерантности в этом вопросе.

— Поверь мне, я максимально толерантен, — улыбнулся Илья. — Я слишком долго жил среди индусов и не вижу ничего плохого в отношениях между мужчинами. Или женщинами. Союз двух людей — это союз душ, а не тел. Во время реинкарнации наши души могут вселяться в тела мужчин, женщин или… третьего пола, это неважно. Важна только любовь.

— Ты веришь в реинкарнацию?

— Я верю в любовь, — ответил он так, словно это всё объясняло.

Верил ли он, что душа его жены могла возродиться в новом теле? Мечтал ли встретиться с ней — другой или… другим, если её душа вселилась в мужское тело?

— А про помощников я спросил потому, что мне нравится общаться с тобой наедине. Прости, что говорю об этом, но глупо отрицать очевидное. Я становлюсь таким же навязчивым, как Лаврик, правда? — его улыбка горько искривилась. — Ничего не могу с этим поделать.

Что он ожидал услышать в ответ? Будь навязчивым до последнего предела, сломай моё сопротивление, заставь забыть о муже, возьми ответственность на себя? К сожалению, я так никогда не скажу.

— А ты обещал показать мне камень, о который разбил лоб, — я сменила тему от греха подальше.

Илья потрогал пальцем царапину.

— У него есть имя — Яйцо дракона. Оно лежит на берегу Голубого озера. Двести километров от города.

— Когда вы с друзьями планируете туда поехать?

— А когда ты свободна?

— В выходные, скорее всего.

— Тогда будем ориентироваться на выходные, — сказал он, снимая с плеча сумку с фототехникой и ставя её на заднее сиденье. — Если ты не передумаешь, и твои планы не изменятся.

***

В студии никого не было. Я сходила в душ и переодела одежду, запачканную магнезией во всех местах, — там, где я по неловкости рассыпала на себя белый порошок, и там, где руки Ильи ко мне прикасались. А они много где прикасались — икры, бёдра, ягодицы, спина. Я была в отпечатках его ладоней с ног до головы! Оказалось, что скалолазание — очень контактный вид спорта. Почти как борьба, только в скалолазании борются не друг с другом, а со скалой.

Разобрав баул с техникой, я перекачала фотографии на компьютер и засела за работу. Сначала просто просматривала фотографии, удаляя брак, потом выбрала лучшие кадры, над которыми собиралась поработать в фотошопе. Портреты в студии и на скалодроме получились замечательными — потому что Илья был замечательным. И дело не во внешней красоте. Иногда красивые люди выходили на снимках ужасно — безжизненно и жутковато, как пластиковые манекены, а некрасивые притягивали взгляд внутренней силой и огнём. У Ильи в глазах была жизнь. И ожидание счастья, и обещание любви.

На этого человека хотелось смотреть. А это самое главное в фотоискусстве — когда у зрителя возникало желание смотреть.

— Кто это? — спросил голос за спиной.

Я подпрыгнула в кресле и повернулась. За спиной стоял Макс с охапкой пёстрых тюльпанов. А я даже не слышала, как он подошёл! Муж протянул мне цветы и ласково чмокнул в щёку:

— Решил освободиться пораньше и пригласить тебя в ресторан, — сказал он тем особенным голосом, от которого я всегда таяла.

Но не в этот раз. Демонстративно поджав губы, я взяла букет и пошла наливать воду в вазу. Вернулась. Макс листал фотографии на компьютере, разглядывая всё, что было отснято за последние два дня, включая виды с крыши. Кроме Исаакия на фоне «кукурузины», там был Илья Долин на фоне Исаакия на фоне «кукурузины». Я же не могла упустить шанс снять Шалтая-Болтая, сидевшего на трубе с таким неподражаемым изяществом?

— Это твой новый проект? Парень, который пойдёт на Эверест?

— Макс, мы не можем делать вид, что у нас всё в порядке, — мрачно сказала я.

— Но у нас всё в порядке, — возразил он, отвлекаясь от экрана и усаживая меня к себе на колени. — Я люблю тебя, а ты любишь меня. Разве этого недостаточно?

— Нет.

— Для тебя не существует семьи без детей? — спросил он.

— Что за странный вопрос! Если бы я знала, что ты не хочешь детей, я бы… — начала я и прикусила губу, боясь сказать в запальчивости что-то обидное.

— Не вышла бы за меня замуж? Ты это хотела сказать?

Столько горечи прозвучало в его словах.

— Нет! Не знаю… Макс, для меня это очень важно. Я не понимаю, почему ты откладываешь рождение детей. Я что, недостаточно хороша, чтобы стать матерью твоих наследников?

— А без детей я тебя не интересую? Как личность, как мужчина, как друг? Ты видишь во мне только потенциального отца? Всё остальное неважно?

Он спрашивал как женщина, подозревавшая, что её хотят использовать в качестве инкубатора. Это был удар ниже пояса.

— Макс, ну зачем ты утрируешь? — глаза защипало от слёз. — Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю! И детей я хочу не потому, что возраст поджимает, и я тороплюсь забеременеть любой ценой. Нет! Я хочу родить именно от тебя — твою маленькую копию, сына или дочь. Такого же черноглазого малыша с ямочками на щеках! Сами по себе дети меня не интересуют, мой материнский инстинкт проснулся лишь тогда, когда я встретила тебя.

— То есть ты хочешь детей исключительно от меня?

— Почему ты задаёшь такие странные вопросы? — я чуть не плакала. — Конечно! Если не от тебя, то я лучше останусь бездетной. Зачем мне дети от человека, которого я не люблю? Я не свиноматка, которой безразлично, от кого рожать. Я тебя не понимаю, Макс…

Он обхватил меня обеими руками и привлёк к себе на грудь:

— Чш-ш, не плачь, любимая, всё будет хорошо.