Глава 23. Влада

…Удар о воду похож на засаживание под кожу сотни игл — острых, длинных, ледяных. Сообщать о том, что я не умею плавать, поздно, летя с моста в свободном падении. Да и лучше утонуть, чем сдохнуть от грязных лап Селима.

Меня сковывает невозможностью дышать, когда я с головой окунаюсь в бешеный поток холодной реки. Я думаю лишь об одном — чтобы Заур не бросал меня. Даже под водой крепко держу его за рубашку, ощущаю его сильную руку на своих плечах. Нас засасывает в яростную круговерть, то выбрасывающую нас на поверхность, то затягивающую в глубину. Я не могу открыть глаз, а если и удается — вижу лишь кромешную тьму. Не могу дышать, не заглотив воды. Не могу двигаться, чувствуя, как слабею.

Сил едва хватает думать. Ноги не справляются со стихийным напором. Пальцы рук разжимаются и выпускают ткань рубашки. А в какой-то момент я перестаю ощущать объятия Заура. Нас будто рассекает, откинув друг от друга. Но я еще секунду слышу его голос. Он что-то кричит, а потом меня накрывает волной. Начинаю захлебываться так, что колет легкие. Прощаюсь с жизнью, быстро осознав — без Заура я погибла. Наверное, это к лучшему. Никакой боли, никакого страха. И два брата, между которыми я стала камнем преткновения, вновь пожмут друг другу руки.

Я затылком прикладываюсь обо что-то твердое. Перед глазами вспыхивают звезды. На мгновенье погружаюсь в воду, но меня чем-то выталкивает, и я оказываюсь на бревне. Цепляюсь за него из последних сил, карабкаюсь, выплевывая воду.

— Хорошо… — уставший голос Заура заставляет меня открыть глаза. — Давай руку. Подтянись.

Он хватает меня за запястья и полностью вытягивает из воды. Распластавшись на бревне, пытаюсь поверить, что я еще жива. Сколько мы плыли? Минуту? Две? Десять? Час? Или сейчас рассветет? Кажется, прошла вечность.

Меня трясет. Зуб на зуб не попадает. Похоже, здесь бьют подводные ключи, потому что вода чертовски ледяная.

— Пошли. Хватит валяться, — голос Заура уже уверенней.

Слышу, как щелкает затвором пистолета и ругается. Оружие придется сушить и чистить. Удивительно, как он вообще не потерял его в этом аду.

И меня…

— Не могу, — хриплю, морщась от подступающей к горлу тошноты.

— Нам надо развести костер, обсохнуть. Или ты хочешь подхватить воспаление легких?

Поразительные мужчины. Неубиваемые. Нас только что выбросило из глубокой задницы дьявола, а он уже думает и готов бороться дальше. Не знаю, встречала ли я до них с Каримом таких? По крайней мере, тех, кто рискуя жизнью, выступает из-за меня против Селима, нет.

Не дождавшись, пока я, принцесса, растележусь, Заур берет меня под руки и стаскивает с бревна на илистый берег. Я запинаюсь о мокрый, прилипший к ногам подол

халата, пришедшего в негодность, и падаю в его объятия. Не нарочно. Хотя он так хмурится, будто уличил меня в обратном.

У него кровоточат раны на лице. Может, вскрылись старые, или оставленные Каримом, а может, получил сейчас, по пути сюда. Как бы то ни было, он не выдал меня Селиму. Я в долгу перед ним. Особенно после всего, что было.

— Дура, — фыркает он, косясь на мои босые ноги. Подхватывает меня на руки и, крепко прижав к груди, в которой бешено бьется сердце, несет в темноту зарослей.

В ушах все еще звенит от шума воды. Зубы стучат от холода. Кожу обжигает льдом. Я не чувствую пальцев ног. Но не смею жаловаться. Заур ради меня выдержал месяц издевательств. Плакаться сейчас будет эгоистично.

Склонив голову на его плечо, постепенно успокаиваюсь. Прислушиваюсь к шелесту листьев в ночи, к хрусту веток под мужскими ботинками, к дыханию Заура, к крику ночных птиц и писку грызунов. Мы в лесу. Значит, отнесло нас не слишком далеко. Вероятно, километра на три-четыре. Селим на фургоне. Если у него нет важных дел, бросится обыскивать окрестности.

— Мы не можем разводить костер в темноте, — произношу, откашлявшись. — Нас увидят.

— Нам не придется. — Заур ставит меня на ноги и кивает на маленькую деревянную хижину.

Тропинка к крыльцу поросла кустами. Стекла в окнах кое-где разбиты. На крыше мох. Вероятно, старый домик лесника. Тех времен, когда эта профессия была в почете. Но в нем уже лет пятнадцать никто не живет.

Приготовив пистолет, скорее для демонстрации силы, чем для защиты, Заур прикладывает к своим губам палец, велев мне молчать, и тихой поступью обходит домик по кругу. Осторожно поднимается на скрипучее крыльцо, отворяет не менее скулящую дверь и осматривает стены внутри.

— Чисто. Заходи.

Обнимая плечи руками и поджимая губы, бреду босыми ногами по жгучей крапиве, чтобы спрятаться в старой вонючей лачуге от чудовища. Вот это жизнь!

Прохожу мимо Заура, и он запирает за мной дверь.

Здесь почти ничерта не видно. Зауру ориентироваться проще. Он указывает мне на скамейку и начинает ворошить постель. Завешивает окна покрывалом, простыней и одеялом. Потом обшаривает шкафы, находит спички и свечку. Только в свете я вижу исписанные граффити стены, банки из-под пива и энергетических напитков, пачки из-под сигарет, фольгу от презервативов. Либо сюда приходят бомжи, либо подростки, либо такие неудачницы, как я.

Заур продолжает обшаривать шкафы и находит бутылку с самогоном. Отхлебнув прямо из горла, протягивает мне.

— Нет, сп-пас-сиб-бо… — лепечу дрожащим голосом.

— Надо согреться. Пей.

Его заботливо-приказной тон еще напоминает прошлого Заура — того, которого я знала до всего этого. Поэтому делаю глоток.

Отвратительное пойло. Обжигает рот, глотку, грудь, весь пищевод. Но Заур прав — согревает.

Он обливает им свои ладони и, сев передо мной, начинает растирать мои ступни. Несмотря ни на что. Будто не был в плену. Будто не получил удар в спину. Будто не поссорился с лучшим другом. Будто его жизнь не висит на волоске из-за меня.

Чувствую тепло, разливающееся от кончиков пальцев вверх по ноге. Словно надежда, что мы справимся, во всем разберемся, сумеем простить, понять, придем к единому соглашению.

— Я не всегда была такой, Заур, — признаюсь, немного согревшись.

— Да, я знаю, — отвечает он, оставив мои ноги. Отходит в сторону, достает из найденной здесь помятой пачки сигарету и прикуривает от свечки. — Риз рассказал.

— Риз? Ризван?

— Он.

Я помню этого парня. Селим его ломал — долго, упрямо. Но не убивал. Видел в нем потенциал.

Мокрый халат прилипает ко мне ледяной пленкой. Без рук Заура снова становится зябко. Мороз ползет по коже.

— Может, я и не должен винить тебя в том, что ты выживаешь так, как умеешь. — Заур затягивается сигаретой и выпускает струю дыма, пристально глядя на меня своими жгучими темными глазами. — Попади к нему моя сестра, она бы не выжила. Воспитание другое.

— Да, — горько вздыхаю я, — меня спасло то, что я шлюха во всех смыслах этого живописного слова. Мерзкая дрянь с невинным взглядом и грязной душонкой. У него были такие, как твоя сестра. Продавал сначала их девственность, потом для групповых оргий, потом извращенцам-насильникам, а когда, как он выражался, их дырки становились рабочими, в публичные дома. Я себя от такой участи избавила. Поверь, мне неприятно говорить тебе это, но лучше я буду спать с вами двумя, чем с батальоном сомалийских пиратов.

Заур снова затягивается дымом. В отличие от меня, он не дрожит, будто и не замерз вовсе. Только периодически смахивает кровь с рассеченной брови.

Я шарю по карманам халата. Вытаскиваю рулончик бинта. Взяла его, чтобы Кариму раны обработать, но в последний момент передумала и за Зауром помчалась. Даже не знаю, правильно ли поступила. Мы попали в заварушку, а Карим там совсем один истекает кровью. Его слова обо мне, конечно, отвратительны. Но он-то меня не бросил, когда я в помощи нуждалась! А я бросила… Помчалась за тем, кто исколошматил его до потери сознания.

— Он промок, — бормочу, встав на ноги и пошатывающейся походкой доковыляв до Заура. — Но хоть что-то. — Подтягиваюсь на носках и прикладываю бинт к его брови.

Он не шевелится. Сверлит меня ощупывающим взглядом, молча покуривая. От табачного дыма меня начинает мутить. Отворачиваюсь, задержав дыхание. Ненавижу

тошноту. В плену Селима меня тошнило постоянно — от его взгляда, от его голоса, от его головорезов, от работы, от ужаса, от непрекращающегося состояния обреченности, от витающего в воздухе духа безысходности.

— Ты дрожишь, — вдруг произносит Заур, затушив носком ботинка окурок.

— Замерзла, — отвечаю, вернув взгляд к его лицу.

Он берет меня за руку. Уже не резко, не грубо. А как раньше — мягко, нежно, заботливо. Убирает от своего лица и делает шаг вперед, сократив расстояние между нами до миллиметра. Развязывает пояс моего халата и стягивает с плеч.

— Значит, будем греться.