Глава 18

Итак, я в холле гостиницы «Империал», название которой звучит так, будто сюда приезжают исключительно коронованные особы или шпионы из фильмов про Джеймса Бонда. Мраморный пол блестит, как зеркало, отражая хрустальные люстры, которые, клянусь, стоят больше, чем моя квартира. Воздух пропитан ароматом дорогих духов и свежесрезанных орхидей, расставленных в огромных вазах по углам. Все вокруг кричит о роскоши, и я в своем скромном костюме чувствую себя так, будто случайно забрела на съемочную площадку голливудского блокбастера. Пушкин стоит у стойки регистрации, оформляя номера. Он забрал мой паспорт с той же небрежной уверенностью, с какой, наверное, брал в руки оружие во времена службы. Его широкая спина загораживает администратора, и я слышу только обрывки разговора: что-то о брони, времени заезда и каком-то человеке, которого нужно предупредить о нашем прибытии. Голос мужчины низкий, властный, с той интонацией, которая заставляет людей подчиняться без вопросов. Я смотрю на него и не могу избавиться от ощущения, что Александр здесь в своей стихии, как генерал, отдающий приказы перед битвой. Но в то же время есть в нем что-то… неуловимо уязвимое. Может, это тень усталости в уголках глаз или легкая складка между бровей, которая появляется, когда он думает, что никто не смотрит. Феликс, как всегда, чуть поодаль, уткнувшись в телефон. Его пальцы летают по экрану с той же ловкостью, с какой он, наверное, обыгрывал соперников в шахматы или покер. Но сегодня он выглядит напряженным – губы сжаты в тонкую линию, брови слегка нахмурены. Это не тот привычный Островский, который сыплет остроумными замечаниями и обезоруживающими улыбками. Что-то явно не так. Может, рынок акций рухнул? Я почти улыбаюсь от этой мысли, но тут же одергиваю себя. Ева, сосредоточься. Ты не на отдыхе, ты на задании. Нервно тереблю ремешок своей сумочки, чувствуя, как внутри нарастает странное чувство. Быть рядом с этими двумя мужчинами в такой обстановке – это как стоять между двумя магнитами: тебя тянет к обоим, но в то же время хочется отшатнуться, чтобы не потерять себя. Пушкин как гранитная скала, надежный, но холодный и пугающий своей непроницаемостью. Островский  как огонь и одновременно лед, манящий, но готовый обжечь или заморозить при малейшей неосторожности. И я, застрявшая между ними, не знаю, как удержать равновесие. Александр возвращается, небрежно засовывая мой паспорт в карман пиджака. Его движения точные, но чувствуется легкая нервозность. Или мне это просто кажется? Он кивает нам с Феликсом, и мы следуем за девушкой-администратором, которая выглядит так, будто ее только что вырезали из гламурного глянца. Ее форма сидит идеально, волосы уложены в гладкий пучок. Ее улыбка настолько безупречна, что я начинаю подозревать, что она робот, запрограммированный угодить всем. Мы идем по коридору, устланному мягким ковром, заглушающим шаги, и я замечаю, что Пушкин и Островский шагают чуть впереди меня, но по разные стороны, словно два телохранителя из какого-нибудь боевика. Это так странно, что я почти жду, когда они синхронно достанут темные очки и начнут сканировать коридор на предмет скрытых угроз. Или, может, это я уже начинаю видеть шпионские клише в каждом их движении? Профессиональная деформация, Ева, поздравляю. – Номер 313, – объявляет администратор, останавливаясь у массивной двери с золотой табличкой. – Лучший номер в нашей гостинице. Уверена, вы останетесь довольны. Ее голос звучит словно из рекламного ролика, и я почти ожидаю, что она сейчас начнет перечислять бонусы вроде бесплатного шампанского или спа-процедур. Девушка открывает дверь, и я вхожу следом за мужчинами, не успев даже вставить слово. Номер действительно впечатляет. Просторная гостиная с панорамным окном, за которым город как на ладони. Мягкие диваны кремового цвета, дизайнерский стол из темного дерева, картины в минималистичных рамах, явно какого-нибудь модного художника. Все кричит о роскоши, но я быстро оглядываюсь и понимаю, что здесь всего одна спальня. Одна. На троих. Мое лицо, должно быть, выдает полное недоумение, потому что я чувствую, как брови сами ползут вверх, а челюсть слегка отвисает. Это что, теперь мы будем играть в «Кто спит на диване?» Или мне предложат устроить лотерею за право занять кровать? Открываю рот, чтобы возразить, но Пушкин и Островский уже отвлеклись. Они о чем-то тихо расспрашивают администратора, упоминая какого-то человека, которому нужно передать, что мы приехали. Их голоса звучат приглушенно, но я улавливаю нотки настойчивости, особенно у Пушкина. Он говорит короткими, рублеными фразами, как человек, привыкший отдавать приказы. Островский, напротив, добавляет в разговор легкую иронию, но его глаза остаются серьезными, почти цепкими. Девушка кивает с той же безупречной улыбкой, протягивает Островскому визитку и уходит, оставляя меня наедине с двумя мужчинами и моими растущими вопросами. – Простите, – начинаю, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже закипает смесь из паники и сарказма, – а почему номер один? И, что еще важнее, почему спальня одна? Нас, если вы не заметили, трое. Или я пропустила момент, когда мы решили устроить пижамную вечеринку с обнимашками? Пытаюсь добавить в голос легкую насмешку, чтобы скрыть нарастающую тревогу. Мужчины переглядываются, и в их взгляде мелькает то, что я не могу прочитать. Азарт? Предвкушение? Но никто мне ничего не объясняет, звонит телефон. Александр отвечает, отходя к панорамному окну, и я слышу только обрывки. – Да… Уже здесь… Нет, все по плану. Все, как мы договорились. Голос звучит твердо, но я замечаю, как его пальцы слегка сжимают телефон, словно он удерживает себя от более резких слов. Мужчина стоит спиной ко мне, и я невольно любуюсь его силуэтом – широкие плечи, прямая осанка, словно он все еще в военной форме, а не в дорогом костюме. Но есть в нем что-то, что выбивает меня из равновесия: эта смесь силы и скрытой боли, которую я заметила еще в ресторане, когда он смотрел на своего племянника. Это подкупало и задевало за живое. Феликс тем временем открывает свой ноутбук, но перед тем, как погрузиться в работу, поворачивается ко мне. Его взгляд, как всегда, изучающий, с легкой искоркой, которая заставляет меня чувствовать себя шахматной фигурой на его доске. Мужчина протягивает мне ту самую визитку, которую дала девушка. – Ева, – голос мягкий, почти бархатный, но с той интонацией, которая заставляет мое сердце биться чуть быстрее, – к ужину вы должны быть ослепительно красивой. Это важно. Беру визитку, глядя на нее так, будто это билет в параллельную реальность. Название бутика «Эклер» звучит так, будто там продают не платья, а сладости. – Ослепительно красивой? – повторяю, не скрывая иронии. – То есть мой нынешний вид «офисной мышки» сегодня вас не устраивает? Или это какой-то дресс-код для таинственного контракта, о котором я до сих пор ничего не знаю? Феликс улыбается своей фирменной улыбкой, но в его глазах мелькает что-то еще, не просто флирт, а что-то более глубокое, почти хищное. Он наклоняется чуть ближе, я чувствую легкий аромат его супердорогого парфюма. – Ева, ты и так прекрасна, – я почти верю, что он искренен. Почти. – Но этот вечер… скажем так, он требует особого подхода. В бутике уже все организовано, просто выбери то, что тебе понравится. Я уверен, у тебя безупречный вкус. – А спальня? – не сдаюсь, скрещивая руки на груди. – Вы не ответили. Мы что, будем тянуть жребий за кровать? Или мне спать в ванной, как в плохой комедии? Феликс хмыкает, взгляд становится чуть мягче, но ответить он не успевает – Пушкин заканчивает разговор по телефону и возвращается к нам. Его глаза, как всегда, смотрят прямо в душу, и я невольно отворачиваюсь, чтобы не утонуть в этом сером омуте. – Все вопросы позже, Ева. Сейчас нам нужно подготовиться к встрече. Это действительно важно. Киваю, хотя внутри все кричит: «Что за чертовщина тут происходит?!» Один номер, одна спальня, таинственный контракт, бутик, ужин, где я должна быть «ослепительно красивой»… Если это не сценарий шпионского романа, то я, видимо, просто сплю и вижу очень странный сон. Но интуиция шепчет, что это не просто странно. Это опасно. Смотрю на них обоих, пытаясь понять, что они скрывают. Пушкин стоит у окна, глядя на город, и его пальцы слегка постукивают по стеклу – привычка, которую я заметила еще в офисе, когда он о чем-то глубоко задумывается. Его профиль четкий, как у античной статуи, но в уголках губ затаилась едва заметная напряженность. Островский, наоборот, кажется расслабленным, но это только маска. Его пальцы, летающие по клавиатуре, выдают легкую нервозность – он слишком быстро нажимает на клавиши, как будто боится упустить что-то важное. И вот я здесь, между ними, в номере, который больше похож на декорацию для светского раута, чем на место для работы. Фильм «Красотка» напоминает, только я не голливудская проститутка, хотя вот сейчас все очень сомнительно. Мое сердце бьется быстрее, чем хотелось бы, и я не знаю, что вызвало эту реакцию – страх перед неизвестностью, адреналин от миссии или что-то другое, что я не хочу признавать. Присутствие мужчин действует на меня как магнитное поле: я хочу быть ближе, но в то же время боюсь потерять контроль. Пушкин с его военной выправкой и взглядом, который видит насквозь. Островский с его интеллектуальной харизмой и умением одним словом перевернуть целый мир. Они оба – как две стороны одной монеты, и я не знаю, какая из них опаснее. – Хорошо, – отвечаю, стараясь говорить уверенно. – Но я хочу знать, что происходит. И желательно до того, как мне придется надевать платье за миллион и притворяться, что я знаю, о чем идет речь. Пушкин смотрит на меня, и на секунду мне кажется, что в его глазах мелькает что-то человеческое – не суровый босс, не бывший спецназовец, а просто мужчина, который, возможно, тоже не до конца понимает, во что мы все ввязались. Но он быстро берет себя в руки. – Скоро узнаешь. А пока… отдохни. И да, Феликс прав. Ты должны быть на высоте. Закатываю глаза, но беру визитку и направляюсь к выходу из номера. Если уж мне суждено играть в этом спектакле, то я хотя бы выберу себе платье, которое заставит их обоих пожалеть, что они вообще решили затащить меня в эту авантюру. Но пока я иду по коридору, мысли кружатся, как осенние листья на ветру. Частный самолет. Одна спальня. Таинственная встреча. Это мой шанс найти доказательства, о которых говорил связной, или я сама иду прямо в ловушку? И, что еще хуже, почему я не могу перестать думать о том, как Пушкин смотрел на меня в ресторане? Его поцелуй, такой нежный и одновременно такой настоящий, до сих пор горит на моих губах, как будто это было не игрой, а чем-то большим. А Островский… его улыбка, его слова, его манера держать себя – все это как шахматная партия, где я не знаю, пешка я или ферзь. Спускаюсь в холл, чувствуя, как воздух в коридоре становится чуть легче, но напряжение не уходит. Мое сердце стучит, как метроном, отсчитывающий время до неизбежного. Это задание, Ева. Это ради отца. Но тогда почему я чувствую себя так, будто стою на краю пропасти, и один неверный шаг – и я упаду?