Глава 20

Феликс Бар в отеле «Империал» был уютным, я сидел, лениво вертя в руке бокал виски, стараясь не закатывать глаза, пока Пушкин в очередной раз пытался выдать себя за философа. Александр Сергеевич, конечно, мужик серьезный, но иногда его пафосные монологи о долге и чести звучат так, будто он репетирует роль в исторической драме. Бар, к слову, под стать всему отелю – темное дерево, мягкий свет, бармен, который выглядит так, будто готов смешать коктейль из слез единорога, если попросить. И запах – дорогой, как будто даже воздух здесь пропитан деньгами. – Феликс, ты опять витаешь где-то в облаках, – Пушкин прищуривается, отпивая из своего бокала. Его голос, как всегда, звучит так, будто он командует парадом, даже когда речь идет о выборе виски. – Или это Ева так на тебя действует? Признайся, Островский, ты уже проиграл наш спор. Хмыкаю, откидываясь на спинку стула. Спор. О, этот чертов спор. Мы заключили его на днях в офисе, после созерцания прелестей нашей новой помощницы, которые могут пробить броню танка. Суть спора проста: кто первый заставит Еву Вольскую потерять голову и оказаться в постели. Глупо, конечно, но тогда это казалось забавной игрой. Пушкин – с его военной прямолинейностью – был уверен, что его суровое обаяние сработает как таран. Я же ставил на свою харизму и умение находить подход к людям. Но сейчас, сидя здесь, я понимаю, что влип. Ева – не просто милая девушка с саркастичным языком. В ней есть что-то… неуловимое. Тайна, которую я хочу разгадать, даже если это заставит мое сердце страдать, чего давно не было. – Проиграл? – поднимаю бровь, делая вид, что его слова меня не задевают. – Александр, ты слишком привык к своим армейским победам. Ева – не высота, которую можно взять штурмом. Тут нужен тонкий подход. Мой подход. Пушкин фыркает, но в его глазах мелькает что-то похожее на веселье. Он откидывается назад, скрестив руки на груди, и я замечаю, как его взгляд скользит по бару, словно он сканирует периметр. Привычка, въевшаяся в кости. Иногда я задаюсь вопросом, каково это – жить с таким внутренним радаром, который всегда ищет угрозу. – Тонкий подход? – он ухмыляется, и его голос становится чуть тише, как будто он делится военной тайной. – Феликс, твой «тонкий подход» – это писать ей про нижнее белье? Серьезно? Я думал, ты хотя бы притворишься джентльменом. Смеюсь, чуть не расплескав виски. О, он в курсе. Конечно, он в курсе. Пушкин всегда знает больше, чем кажется. Его шпионская жилка никуда не делась, даже если теперь он носит костюмы за миллион вместо камуфляжа. – Завидуешь моей смелости? – подмигиваю, но внутри чувствую легкий укол. Ева. Ее реакция на мое сообщение про белье до сих пор стоит у меня перед глазами. Я представляю, как она закатывает глаза, а ее щеки заливает румянец. И, черт возьми, мне это нравится. Слишком сильно. – К тому же она не ответила. Это значит, что я ее задел. А это, мой друг, уже половина победы. – Половина победы, – повторяет Пушкин, и его голос становится серьезнее. – Феликс, ты хоть понимаешь, во что мы ввязались? Эта поездка – не просто деловая встреча. И Ева… она не просто секретарь. Киваю, хотя его слова заставляют меня напрячься. Он прав. Ева – загадка. Она умна, чертовски умна, но в ней есть что-то, что она тщательно скрывает. Я заметил это еще в офисе – как она иногда замирает, когда думает, что никто не смотрит, как ее взгляд становится слишком острым, слишком внимательным. Как будто она не просто слушает, а анализирует. Шахматная партия в ее голове не останавливается, и я хочу знать, какие фигуры она передвигает. – Ты тоже это заметил, да? – я понижаю голос, наклоняясь ближе. – Она не просто милая девочка с острым языком. Она… играет в свою игру. И я хочу знать, в какую. Пушкин молчит, глядя в свой бокал, и я вижу, как его челюсть слегка напрягается. Он знает больше, чем говорит. Как всегда. Но я не давлю. Александр Сергеевич раскроется, когда будет готов. Или не раскроется вовсе. Это его стиль. – Осторожнее, Феликс, – наконец говорит он, и в его голосе звучит предупреждение. – Ева – не пешка. И не ферзь. Она – игрок. И если ты заиграешься, то проиграешь не только спор. Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент двери бара распахиваются, и в зал входит она. Ева. И, черт возьми, я забываю, как дышать. Она в черном платье, которое обнимает ее фигуру так, будто было создано богами специально для нее. Ткань струится, как жидкий шелк, подчеркивая каждый изгиб, а разрез на юбке открывает ровно столько, чтобы заставить любого мужчину в радиусе километра потерять дар речи. Светлые волосы спадают мягкими волнами на плечи, а в ушах поблескивают серьги, которые, клянусь, стоят как половина этого бара. Она идет к нам, и каждый ее шаг – как ход в шахматной партии, рассчитанный и точный. Но я вижу, как ее пальцы слегка теребят край платья. Она нервничает. И это делает ее еще более… живой. Настоящей. Пушкин тоже замолкает, и я чувствую, как он напрягается рядом. Его взгляд, обычно холодный и оценивающий, становится почти голодным. Мы оба смотрим на девушку, как два хищника, готовых броситься за добычей, но в то же время понимаем, что эта добыча может нас самих загнать в угол. Ева останавливается у нашего столика, и в баре наступает тишина. Или мне так кажется, потому что весь мир сейчас сузился до нее. – Господа, – голос чуть дрожит, но Ева быстро берет себя в руки, – надеюсь, я не заставила вас ждать слишком долго. Встаю первым, обходя стол, и беру ее руку. Кожа теплая, я чувствую легкий трепет, когда мои губы касаются ее пальцев. Это старомодно, да, но, черт возьми, она заслуживает этого. Пушкин следует моему примеру, его взгляд задерживается на ней чуть дольше, чем нужно. Он целует ее руку, и я замечаю, как Ева слегка краснеет. О, Александр, ты тоже не железный. – Ева, – стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, – вы выглядите… ослепительно. Я же говорил, что бутик знает свое дело. Она закатывает глаза, но уголки ее губ приподнимаются в легкой улыбке. – Феликс, если это комплимент, то он принят. Но давайте без перегибов, хорошо? – она переводит взгляд на Пушкина. – Александр Сергеевич, вы тоже будете петь мне дифирамбы или сохраните свой суровый имидж? Пушкин хмыкает, но в его глазах мелькает что-то теплое. – Я не по дифирамбам, Ева. Но вы… справляетесь. – Справляюсь? – она поднимает бровь, и я не могу сдержать смех. Она великолепна. Даже когда пытается скрыть свои нервы за сарказмом. Смотрю на нее и понимаю: я зря ввязался в этот спор. Потому что это уже не игра. Ева – не приз, который можно выиграть. Она – ураган, который сметет все на своем пути, если я не буду осторожен. Но отступать я не намерен. Не потому, что хочу победить Пушкина. А потому, что хочу разгадать ее. Узнать, что скрывается за этим взглядом, за этой улыбкой, за этой тайной, которая делает ее такой притягательной. – Идемте, – говорит Пушкин, вставая и поправляя пиджак. – Нас ждут. Мы направляемся в ресторан отеля, и я замечаю, что Ева держится чуть ближе ко мне, чем к Пушкину. Это мелочь, но я цепляюсь за нее. В ресторане нас уже ждет столик в отдельной зоне, где свет приглушен, а атмосфера такая, будто мы на пороге сделки века. Или аферы века. За столом сидят двое мужчин, и я чувствую, как воздух становится тяжелее. Первый – Герман Браун. Короткая стрижка, седина в висках, лицо, которое выглядит так, будто его вырезали из гранита. На его правой кисти татуировка: реалистичная голова черного ворона – четкая, хищная, с глазами, словно он готов сожрать тебя. Взгляд холодный, оценивающий, и я понимаю, что этот человек не из тех, кто допускает ошибки. Второй – Влад Соболев. Он моложе, но не менее опасный, чем Герман, с насмешливым, почти игривым взглядом, который, однако, скрывает что-то острое, как лезвие. Он улыбается, но его улыбка – как капкан, готовый захлопнуться. – Господа, – Герман встает, протягивая руку Пушкину. Его голос низкий, с легким акцентом, который я не могу сразу распознать. – Рад, что вы пунктуальны. И… – его взгляд скользит к Еве, и я чувствую, как мои кулаки невольно сжимаются, – это, должно быть, ваша очаровательная спутница? Ева улыбается, но я вижу, как ее пальцы сжимают сумочку чуть сильнее. Она играет свою роль, но я знаю: она так же настороже, как и мы. Влад кивает ей, и его улыбка становится шире, почти хищной. – Ева, верно? – говорит он, голос звучит так, будто он пробует ее имя на вкус. – Слухи о вас не преувеличивают. Я чувствую, как Пушкин напрягается рядом, и понимаю, что он тоже заметил эту игру. Ева, однако, не теряется. Она наклоняет голову, и ее улыбка становится чуть острее. – Слухи? – она поднимает бровь. – Надеюсь, они хотя бы интересные. Герман смеется, и я понимаю, что вечер будет долгим. И опасным. Эти двое – не просто бизнесмены. В их взглядах, в их жестах есть что-то, что говорит: они привыкли держать мир за горло. И Ева, стоящая между нами, как шахматная королева, может стать либо ключом к победе, либо причиной нашего провала.