Глава 21

Ужин в разгаре, а я чувствую себя так, будто иду по минному полю, где каждый шаг может стать последним. Ресторан отеля «Империал» – это как сцена из фильма, где все слишком идеально, чтобы быть правдой: приглушенный свет, хрустальные бокалы. Официанты, которые двигаются с грацией танцовщиков, и стол, за которым сидят четверо мужчин, каждый из которых, кажется, готов в любой момент выхватить нож из-под салфетки. Или это только мне так кажется? Я сижу между Пушкиным и Островским, и их присутствие как два магнитных поля, которые тянут меня в разные стороны. А напротив – Герман и Влад, два хищника в дорогих костюмах, от которых веет такой опасностью, что у меня мурашки бегут по спине. Герман, тот, что постарше, с татуировкой ворона на кисти, сидит с прямой спиной, как будто он генерал на переговорах о капитуляции. Его взгляд холодный, но не пустой, в нем читается расчет, как будто он уже просчитал все наши ходы на десять шагов вперед. Влад, напротив, расслаблен, его улыбка почти мальчишеская, но в глазах мелькает что-то острое, как лезвие. Он играет с вилкой, лениво вертя ее в пальцах, и я не могу отделаться от ощущения, что он наслаждается этой игрой – не только с вилкой, но и с нами всеми. Разговор за столом идет, но он настолько завуалированный, что я не понимаю ни слова. Они говорят о «проекте», о «логистике», о каких-то «сроках», но все это звучит так, будто они обсуждают погоду, а не что-то, за чем, по словам связного, «плачет тюрьма». Я пытаюсь уловить хоть что-то, что можно передать в отчете, но все, что я слышу, это обрывки фраз, которые ничего не значат. Или я просто не знаю код для расшифровки. – Ева, вы совсем не пьете, – Влад наклоняется чуть ближе, и его улыбка становится шире. – Это вино, между прочим, старше вас. Попробуйте, оно раскроет все ваши… скрытые грани. Чувствую, как Пушкин рядом напрягается, его рука, лежащая на столе, слегка сжимается в кулак. Островский с другой стороны подается вперед, подливая мне вина из бутылки, хотя мой бокал и так почти полон. – Ева прекрасно знает, что ей пить, – отвечает за меня Феликс, голос звучит как бархат, но с острым краем. – И, Влад, давайте будем честны: это вино старше нас всех, но оно не сделает разговор интереснее. Мужчина смеется, откидываясь на спинку стула, и его взгляд скользит по мне, как будто он пытается разгадать, что я из себя представляю. Заставляю себя улыбнуться, но внутри все сжимается. Этот человек опасен. Не так, как Пушкин с его военной выправкой и взглядом, который видит насквозь. Не так, как Островский, чья харизма – это оружие, которым он владеет с пугающей точностью. Влад опасен, как яд, который действует медленно, но неотвратимо. – Феликс, не будь таким собственником, – Влад поднимает бокал, как будто произносит тост. – Ева, вы же не против веселья, правда? Такой вечер, такая компания… Надо наслаждаться. Открываю рот, чтобы ответить, но Пушкин меня опережает. Голос низкий, почти угрожающий, чувствую, как его рука под столом ненароком касается моего колена – то ли случайно, то ли чтобы напомнить, что он рядом. – Ева здесь по делу, – взгляд фиксируется на Владе, как будто он готов выстрелить. – Как и мы все. Давайте не отвлекаться. Герман хмыкает, но ничего не говорит, бросает взгляд на часы на запястье, но его внимание отвлекает звонок телефона. Он переворачивает смартфон, смотрит на экран, а я замечаю, как его лицо смягчается – совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы я поняла: это кто-то очень важный. – Полина, – говорит он в трубку, и его голос становится почти нежным. – Да, все по плану. Не волнуйся. Саша? Снова? Весь в отца, такой же упрямый баран. О, я его отлуплю, как обещал. На словах «упрямый баран» Герман кашляет, делает глоток воды, смотрит на Влада, играя желваками. Что между ними происходит? Я замираю, пытаясь понять, о ком он говорит. Саша? Пушкин? Или кто-то другой? Влад слушает собеседника, ухмыляется, наклоняется к Герману и говорит, не понижая голоса. – А может, Полину отлупим, когда вернемся? – его тон игривый, но в нем есть что-то, от чего у меня холодеет внутри. – Она любит, когда мы оба… внимательны. Нет, нет, тебе послышалось. Мое лицо вспыхивает, догадка, кто есть кто, проносится в голове за доли секунды. Полина – их общая женщина? Это что, у них какой-то странный любовный треугольник? Или я вообще ничего не понимаю? Бросаю взгляд на Пушкина, но его лицо непроницаемо, только челюсть слегка напряжена. Островский, напротив, смотрит на Влада с такой улыбкой, будто готов в любой момент предложить сыграть в шахматы на раздевание, но я знаю, что это маска. Он злится. И, возможно, ревнует. Но к кому? Ко мне? К Полине? Или к самой ситуации? – Ева, попробуй устрицы, – Феликс внезапно поворачивается ко мне, голос мягкий, но в нем чувствуется напряжение. Он кладет одну устрицу на мою тарелку, и его пальцы слегка касаются моих, когда он передает мне вилку. – Они здесь лучшие. – Спасибо, – бормочу, пытаясь сосредоточиться на еде, а не на том, как его прикосновение посылает электрический разряд по моему телу. Господи, Ева, соберись. Ты здесь, чтобы добыть информацию, а не чтобы таять от каждого взгляда. Замечаю, как Пушкин достает ручку и пишет что-то на салфетке – цифры, какие-то коды, не успеваю разобрать. Он небрежно передает ее Герману, который кивает, как будто это обычное дело. Островский делает то же самое, но его салфетка уходит к Владу, который уже закончил разговор по телефону с некой Полиной. Это явно связано с их тайными делами, но я не могу понять, что именно. Наркотики? Проституция? Торговля людьми? Оружие? Деньги? Алмазы? Нефть? Редкоземельные металлы? Обогащенный плутоний? Человеческие органы? Или что-то еще более зловещее? Мой связной был прав: эти люди вне досягаемости закона. И я, похоже, единственный шанс их поймать. Но как, если я даже не понимаю, о чем они говорят? – Ева, вы сегодня необычайно молчаливы, – Герман складывает салфетку и убирает ее в карман пиджака. Его взгляд снова скользит по мне, и я чувствую, как Пушкин напрягается еще сильнее. – Неужели мы вас пугаем? – Пугаете? – заставляю себя улыбнуться, хотя внутри все кричит: «Да, вы пугаете меня до чертиков!» – Нет, просто… наслаждаюсь ужином. Устрицами и вином. Оно действительно… старше меня? Влад смеется, и его смех звучит так, будто он знает что-то, чего не знаю я. – О, Ева, вы еще удивите нас, я уверен. Правда, Феликс? Александр? И я предчувствую нашу новую совсем скорую встречу. Пушкин хмурится, но не отвечает. Островский, напротив, наклоняется ко мне, его голос становится тише, почти интимным. – Ева удивляет нас каждый день, – его взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно. – Правда, Александр? Пушкин кивает, но его глаза не отрываются от Германа, как будто он готов в любой момент броситься на него. Я не знаю, что это – ревность, защита или просто его привычка держать все под контролем. Но я чувствую, как их внимание – Пушкина и Островского – окружает меня как кокон. Они ухаживают за мной, подливают вино, подкладывают еду, но в то же время не спускают глаз с Германа и Влада. Это странный танец, где я одновременно и участник, и зритель. Ужин подходит к концу, и Герман встает, поправляя пиджак. – Господа, было приятно, – говорит этот странный и суровый мужчина, его голос звучит так, будто он заключает сделку. – Номер в вашем бессрочном распоряжении, он, кстати, приносит счастье. И, – он улыбается, глядя на меня, – я распорядился, чтобы туда доставили лучшее шампанское. Наслаждайтесь. Влад встает следом, его улыбка становится еще более двусмысленной, он даже подмигивает мне. – Да, Ева, наслаждайтесь. И не забудьте про нас, когда будете… отдыхать. И если вдруг у вас в скором времени намечается торжество, мы ждем приглашение. Полина с девочками страсть как любят наряжаться. О чем это он? Какое торжество? Только если мои поминки. Мое лицо снова вспыхивает, и я ненавижу себя за это. Их слова звучат так, будто они намекают на что-то большее, чем просто шампанское. И, судя по тому, как Пушкин сжимает челюсти, а Островский стискивает бокал, они тоже это услышали. Герман и Влад прощаются, пожимая руки мужчинам, уходят, оставляя за собой шлейф недосказанности и терпкого парфюма. Я остаюсь с Пушкиным и Островским, а тишина, которая повисает над столом, почти оглушает. Смотрю на них, сердце бьется так громко, что, кажется, они могут его услышать. Пушкин смотрит на меня, и в его глазах – смесь гнева и чего-то еще, чего я не могу разобрать. Островский, напротив, улыбается, но его улыбка натянутая, как будто он пытается скрыть свои мысли. – Ева, ты в порядке? – первым нарушает тишину Феликс. – Да, – лгу, хотя все внутри кричит: «Нет, я не в порядке! Я не понимаю, что происходит, и вы оба сводите меня с ума!» Пушкин встает, протягивая мне руку. – Идемте, – это как приказ, но в нем есть что-то теплое, почти защитное. – Нам нужно… поговорить. Беру его руку, чувствуя, как его пальцы сжимают мои, и встаю. Островский идет рядом, его взгляд горячий, почти осязаемый. Мы направляемся к лифту, а я понимаю, что мое тело больше мне не принадлежит. Оно реагирует на них – на их взгляды, прикосновения, голоса. Низ живота сводит от предвкушения, ненавижу себя за это. Это не часть миссии. Это не часть плана. Но мужчины занимают все мои мысли, и я не знаю, как остановить этот ураган. Когда двери лифта закрываются, воздух между нами искрит, как перед грозой. Пушкин смотрит на меня, и его взгляд – как прикосновение. Островский наклоняется чуть ближе, и я чувствую тепло его дыхания на своем плече. – Ева, – говорит Феликс, и его голос – почти шепот, – этот вечер еще не закончен. Сглатываю, пытаясь найти слова, но их нет. Потому что я знаю: что бы ни случилось в этом номере, с шампанским или без, я уже не та Ева, которая вошла в этот ресторан. И, черт возьми, это пугает меня больше, чем Герман с его вороном или Влад с его дьявольской улыбкой.