Глава 30

Бар «Старый дуб» пахнет виски, кожей и старым деревом. Тусклый свет ламп, висящих над стойкой, отбрасывает длинные тени на наши лица, и я вижу, как Саша стискивает свой стакан со скотчем так, будто хочет его раздавить. Его серые глаза, обычно холодные и расчетливые, сегодня горят раздражением, и я знаю, что мишенью этого раздражения стал я. Ну, конечно, кто же еще? Я – вечный виновник всех его бед, начиная с той чертовой ночи в «Империале» и заканчивая холодным взглядом Евы, который она бросила на нас сегодня утром, переставляя букет орхидей на подоконник, словно это был мусор. – Это была твоя гениальная идея, Феликс, – голос Саши режет, как лезвие, и он даже не пытается скрыть сарказм. – «Держи дистанцию, проверь ее, убедись, что она не подстава». И вот результат – она нас игнорирует. Поздравляю, ты превзошел сам себя. Делаю глоток скотча, чувствуя, как обжигающая жидкость скользит по горлу, но не тороплюсь отвечать. Саша всегда такой – прямой, как пуля, и такой же разрушительный. Он не понимает тонкостей, не видит шахматной доски, на которой я играю уже много лет. Для него все просто: если Ева отдалась нам, значит, она наша. Если она нас отталкивает – значит, я виноват. Типичная военная логика. Но я не собираюсь поддаваться на его провокации. Не сегодня. – Серьезно? – приподнимаю бровь, откидываюсь на спинку стула, скрещивая руки. – Это ты у нас отвечаешь за безопасность, Александр Сергеевич. Если бы ты с самого начала проверил ее как следует, мы бы не оказались в этой ситуации. Но нет, ты предпочел довериться своему… инстинкту, – делаю паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, как дым от его сигареты, которую он нервно тушит в пепельнице. – И теперь ты обвиняешь меня? Браво. Давай еще подеремся. Взгляд Пушкина темнеет, челюсть напрягается. Знаю этот взгляд – он предшествует взрыву. Саша не любит, когда его тыкают носом в его же ошибки, а я мастер это делать. Но сегодня я не в настроении для нашей привычной игры в «кто остроумнее». Ева – как заноза под кожей, и я не могу перестать думать о ней, о том, как она смотрела на нас в офисе, как ее пальцы небрежно отодвинули букет, будто он ничего не значил. Будто мы ничего не значили. – Не начинай, Феликс, – рычит он, наклоняясь ближе. Голос почти угрожающий. – Это ты сказал, что нам нужно держать ее на расстоянии. Проверить, не работает ли она на кого-то. И я послушал тебя! А теперь она смотрит на нас как на пустое место, и тебе это, похоже, даже нравится! – Нравится? – смеюсь, но смех выходит злым. – Ты думаешь, мне весело смотреть, как она превращается в ледяную статую? Ты думаешь, я не замечаю, как она избегает наших взглядов? Но, Саша, в отличие от тебя, я не позволяю эмоциям затмевать разум. Мы все еще не знаем, кто она. Не знаем, что она скрывает. И если ты забыл, позволь напомнить: у нас на носу сделка с Брауном. Мы не можем позволить себе ошибку. Особенно сейчас. Упоминание сделки заставляет Сашу замолчать, но лишь на секунду. Его пальцы снова сжимают стакан, вены проступают на его руке. Сделка с Германом и Тимуром – это не просто очередной контракт. Это сложная, многослойная схема, о которой никто, кроме нас двоих, не должен знать. Мы годами выстраивали эту сеть – поставки, счета, офшоры, – и одно неверное движение может обрушить все. Ева, с ее идеальным резюме, с ее слишком удобным появлением в нашей жизни, слишком подозрительна, чтобы мы могли просто закрыть глаза и наслаждаться… чем? Ее телом? Ее стонами? Ее взглядом, который до сих пор снится мне каждую ночь? Отпиваю еще скотча, стараясь прогнать воспоминания. Командировка. Та ночь в «Империале». Ее кожа, горячая и мягкая, стоны, которые эхом отдавались в моей голове. Я наблюдал за ней весь тот день – каждое движение, каждый взгляд, каждое слово. Я считывал ее, как открытую книгу. Ее нервозность перед встречей с Германом, ее слишком точные ответы на вопросы о контрактах, ее манера отводить взгляд, когда я спрашивал о ее прошлом. Она была загадкой, и я был уверен, что смогу ее разгадать. Но стоило мне коснуться, стоило почувствовать, как она дрожит под моими пальцами, как ее губы находят мои, – и я терял контроль. Моя хваленая логика, мой холодный расчет – все это рассыпалось в прах, как только она становилась ближе. И это пугало. Пугало, потому что я никогда не терял контроль. Никогда. – Ты сам это начал, Саша, – мой голос становится тише, но жестче. – Этот твой дурацкий спор. «Давай поспорим, кто первый затащит ее в постель». Это были твои слова, помнишь? У тебя что, было временное помешательство, дурь играла в крови? А теперь ты винишь меня за то, что я последовал твоему совету? Это уже даже не смешно. Пушкин резко встает, стул скрипит по деревянному полу, его кулаки сжимаются. На секунду мне кажется, что он сейчас ударит меня. И я почти хочу этого. Хочу, чтобы он выпустил свой гнев, чтобы мы наконец разобрались – не только с Евой, но и с этим напряжением, которое висит между нами с той ночи. Но Саша не бьет. Он просто смотрит, в его глазах – смесь ярости и разочарования. Разочарование в себе самом. – Ты всегда такой, Феликс, я хоть говорю, что думаю, а ты всегда играешь в свои интеллектуальные игры с окружающими как с подопытными кроликами. Но знаешь что? Это не игра. Это реальная жизнь. И Ева… она не кролик. Она… – он замолкает, будто сам не знает, как закончить. – Она не заслуживает этого. – А мы заслуживаем риска? – тоже встаю, теперь мы стоим лицом к лицу, разделенные только узким столиком. – Ты хоть понимаешь, что на кону? Сделка – и это не просто деньги. Это наша репутация, наше будущее. Если Ева – подстава, если она работает на кого-то, мы можем потерять все. И ты хочешь, чтобы я просто закрыл глаза и поверил в ее невинные глазки? – Ты и так ей поверил! – рявкает он, голос эхом разносится по бару. Несколько голов поворачиваются в нашу сторону, но мне плевать. – Ты поверил ей в ту ночь, когда мы… – он замолкает, но я знаю, что он хотел сказать. Когда мы потеряли голову. Когда мы забыли обо всем, кроме нее. – Не делай вид, что ты был таким уж расчетливым, Феликс. Ты хотел ее не меньше, чем я. Стискиваю зубы, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он прав, и это бесит меня больше всего. Я хотел ее. Хочу до сих пор. Каждый раз, когда она входит в офис, когда ее пальцы касаются бумаг, когда она отводит взгляд, чтобы не встретиться с моими глазами, я чувствую, как что-то внутри меня сжимается. Но я не могу себе это позволить. Не могу позволить ей стать моей слабостью. Не сейчас, когда сделка висит на волоске. – Это не имеет значения. Мы сделали ошибку. Мы поддались… моменту. Но теперь нам нужно думать головой, а не тем, что ниже пояса. Ева – риск. И пока мы не убедимся, что она чиста, мы не можем себе позволить… – Чиста? – Саша перебивает, в его голосе столько сарказма, что я почти физически ощущаю его. – Ты изучал ее, как лабораторную мышь. И что ты нашел? Ничего. Ни одного доказательства, что она работает на кого-то. Ни одного намека. Так, может, хватит играть в Шерлока? Может, она просто женщина, которая… черт, я даже не знаю, что она чувствует. Но я знаю, что ты испортил все своими играми. Хочу возразить, хочу сказать, что он ошибается, но слова застревают в горле. Потому что он прав – я ничего не нашел. Я следил за ней, анализировал каждый ее жест, каждое слово. Я замечал, как она нервничает, когда я задаю слишком личные вопросы, как ее пальцы слегка дрожат, когда она думает, что никто не смотрит. Если она и шпионка, то чертовски хорошая. Или… или она действительно чиста. Эта мысль пугает меня больше, чем возможность предательства. Потому что, если Ева чиста, если она просто женщина, которая отдалась нам, потому что хотела, потому что чувствовала то же, что и мы, – тогда мы поступили с ней хуже, чем я мог себе представить. Мы использовали ее, а потом оттолкнули, как будто она ничего не значит. И теперь она платит нам той же монетой – ее холодность, отстраненность, взгляд, который говорит: «Вы для меня никто». – Мы должны быть осторожны. Если хоть слово просочится наружу о сделке, мы трупы. Ты это понимаешь? Саша смотрит, в его глазах – усталость. Он кивает, но его мысли где-то в другом месте. Возможно, там же, где и мои. – Понимаю. Но это не значит, что ты прав насчет Евы. Ты заигрался, Феликс. И знаешь что? Мне надоело. Надоели твои игры, твое вечное «проверь, убедись, подстрахуйся». Я больше не хочу в этом участвовать. Он встает, бросает на стол несколько купюр, смотрит на меня с такой яростью, что я почти жду удара. – Иди к черту, Феликс, – рычит и уходит. Остаюсь один, сжимая стакан со скотчем. Бар продолжает жить своей жизнью – смех, звон бокалов, приглушенные разговоры. Но я чувствую себя так, будто весь мир замолчал. Саша прав – я заигрался. Я пытался быть умнее, чем нужно, пытался защитить нас, но вместо этого разрушил то, что могло быть… чем? Любовью? Связью? Я не знаю. Но я знаю, что Ева – не просто женщина. Она уже под моей кожей, в моей крови, и я не могу избавиться от этого чувства, как бы ни пытался.