Глава 31

Поздний вечер, в офисе тишина. Она кажется живой, готовой в любой момент разорваться от малейшего звука. Сижу в кабинете Пушкина и Островского, в темноте, нарушаемой лишь голубоватым свечением экрана ноутбука Феликса. Индикатор загрузки программы, которую я запустила с флешки, ползет медленно, словно издеваясь надо мной. Цифры меняются, сердце гулко стучит в груди, а каждый щелчок клавиатуры – как выстрел в этой гробовой тишине. Я одна. И это не приносит облегчения. Они в баре, я знаю, сама проследила за ними – осторожно, как учили, держась на расстоянии. Саша вошел в «Старый дуб» первым, его плечи были напряжены, как будто он нес на них весь мир. Феликс следовал за ним с привычной легкостью, но даже в его походке я уловила что-то новое – усталость, может быть, или раздражение. Они не оглядывались. Не замечали меня. И это было к лучшему. Потому что сейчас я здесь, в их святая святых, делаю то, ради чего все это затевалось. То, ради чего я позволила себе утонуть в их взглядах, в их прикосновениях, в их лжи. Флешка, замаскированная под безобидный кусок пластика, лежит рядом с ноутбуком, яркий свидетель моего предательства. Вставила ее в порт несколько минут назад, и теперь программа, которую мне дал связной, копает глубоко в недра системы Островского, вскрывая скрытые файлы, зашифрованные папки, все то, что они так тщательно прятали. Если верить спецслужбам, здесь должна быть правда – о сделках, о деньгах, о торговле оружием. О том, что свяжет их с делом моего отца. Но пока я смотрю на экран, на медленно заполняющуюся шкалу и не чувствую ничего, кроме пустоты. Я должна думать о папе. О том, как он сидит сейчас в камере, с больным сердцем, с каждым днем теряя силы. Я должна думать о Василисе, о ее звонком смехе, о ее наивной вере в то, что я смогу все исправить. О том, как она смотрит на меня, ожидая, что я буду той самой старшей сестрой, которая всегда знает, что делать. Я должна думать о семье. О долге. О том, ради чего я здесь. Но вместо этого я думаю о них. О Саше, о его серых глазах, в которых я видела бурю, о его руках, которые могли быть такими грубыми и такими нежными одновременно. О Феликсе, его улыбке, которая обещала так много – и не дала ничего. О той ночи, когда я позволила себе забыть, кто я, ради иллюзии, что я для них что-то значу. И о том, как они потом отвернулись, оставив меня в этом смятении, с этим стыдом, с чувством, что я – всего лишь мгновенье, которое они предпочли забыть. Мужчины приходят и уходят, Ева. Они берут, что хотят, и оставляют тебя собирать осколки. А ты остаешься одна. Всегда. Сжимаю кулаки, но боль не помогает. Она только смешивается с той, что уже поселилась в груди, тяжелая, как камень. Я не должна позволять себе чувствовать. Не должна позволять им снова забраться мне под кожу. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу их. Сашу с его молчаливой яростью и Феликса с его слишком проницательным взглядом. И я ненавижу себя за это. За то, что даже сейчас, сидя в их кабинете, воруя их секреты, я не могу перестать думать о том, что будет, если они узнают. Если они поймут, кто я на самом деле. Тишина в кабинете давит, вздрагиваю от каждого звука – от далекого гула лифта, от скрипа где-то в коридоре, от шороха ветра за окном. Я знаю, что они в баре, знаю, что офис пуст, но страх, что кто-то войдет, что меня застанут, цепляется за меня, как паутина. Я не могу позволить себе быть пойманной. Не сейчас, когда я так близко. Когда я, возможно, наконец найду то, что спасет папу. Индикатор на экране достигает 100%. Программа завершает работу, и передо мной открывается список файлов – сотни, тысячи папок, названных какими-то ничего не значащими кодами. Не знаю, что искать, но времени разбираться нет. Подключаю флешку обратно, начинаю копировать все подряд – документы, таблицы, зашифрованные архивы. Пусть спецслужбы сами разбираются, что из этого важно. Моя задача – добыть. И я делаю это. Механически, бездумно, как машина, которой я должна быть. Пока файлы копируются, мой взгляд падает на букет орхидей, все еще стоящий на подоконнике. Их белые лепестки кажутся почти призрачными в темноте, и я чувствую, как горло сжимается. Этот букет – их последняя попытка что-то сказать, что-то исправить. Но я не хочу их слов. Не хочу их жестов. Не хочу ничего, что напомнит мне о том, как глупо я позволила себе поверить в них. Отворачиваюсь, но образ орхидей остается перед глазами, как насмешка. Как напоминание, что я, возможно, больше никогда не вернусь в этот кабинет. Что после сегодняшнего вечера все изменится. Файлы скопированы. Выдергиваю флешку, прячу ее в карман пиджака. Выключаю ноутбук, аккуратно закрываю его, возвращая все на свои места. Нельзя, чтобы они заподозрили. Нельзя, чтобы они поняли. Но они слишком умные и все поймут, проследят по камерам, кто последний заходил в их кабинет, и я не знаю, что будет тогда со мной. Встаю, оглядываю кабинет – темные силуэты столов, полки с книгами, антикварные пистолеты Саши в стеклянной витрине, шахматная доска Феликса на углу его стола. Все такое знакомое – и такое чужое. Я не принадлежу этому месту. Никогда не принадлежала. Выхожу, запираю дверь, стараясь двигаться бесшумно. Коридор пуст, лифт ждет меня, спускаюсь вниз, минуя стойку ресепшен, где пусто – все давно ушли домой. Улица встречает меня прохладой, но это даже хорошо. Не помню, как добираюсь до дома. Все как в тумане – огни города, шум машин, лица прохожих. Мое тело действует на автопилоте, но внутри – хаос. Я не чувствую облегчения. Не чувствую победы. Только усталость, такую глубокую, что она, кажется, пропитала мои кости. Дома меня ждет Василиса. Она сидит на кухне, с ногами забравшись на стул, с кружкой чая в руках. Ее глаза, такие же светлые, как у папы, загораются, когда я вхожу, но я вижу в них и беспокойство. – Ева! Где ты была? Я звонила, писала, ты не отвечала! – ее голос звенит как колокольчик, но в нем есть нотки обиды. – Ты выглядишь… ужасно. Что случилось? – Все потом, Вася. Я устала. Мне нужно отдохнуть. – Но, Ева, – она встает, подходит ближе, касается моего плеча, – ты какая-то… не ты. Что происходит? Это из-за работы? Или из-за папы? Ее слова – как иглы, впивающиеся в кожу. Я не могу ей рассказать. Не могу сказать, что я только что предала двух мужчин, которые, несмотря на всю их холодность, все еще живут в моих мыслях. Не могу сказать, что я, возможно, разрушила их жизни. Или свою. Или все вместе. То, что я плохой человек и предала тех, кого люблю. – Просто работа, – лгу, отводя взгляд. – Сложный день. Давай завтра поговорим, хорошо? В глазах Василисы мелькает разочарование. Она хочет верить мне, хочет быть рядом, но я отталкиваю ее, как отталкиваю всех. Потому что так безопаснее. Для нее. Для меня. – Ладно, – тихо говорит, возвращаясь к своему чаю. – Спокойной ночи, Ева. Киваю, не находя слов, и иду в гостиную. Не раздеваясь, падаю на диван, чувствуя, как силы покидают меня. Телефон, лежащий где-то в сумке, вибрирует, но я не слышу. Не хочу слышать. Мир вокруг растворяется, и я проваливаюсь в сон, тяжелый, без сновидений, как будто мое сознание решило дать мне передышку. Но передышка длится недолго. Просыпаюсь от резкого толчка, от яркого света, бьющего прямо в глаза. Мое тело инстинктивно сжимается, сердце колотится, как пойманная птица. Щурюсь, пытаясь понять, что происходит, вижу людей в камуфляже, в масках, с оружием в руках. Их силуэты темнеют на фоне света, и я слышу голос, холодный и резкий, как лезвие: – Ева Вольская, встать! Руки за голову! Мир рушится. Мой разум цепляется за обрывки реальности, но все, что я могу чувствовать, – это холодный ужас, который сковывает меня, как ледяные оковы. Кто они? Спецслужбы? Люди Пушкина и Островского? Или кто-то другой, о ком я даже не подозревала? Флешка в кармане пиджака, лежащего на полу, кажется раскаленной, и я понимаю, что все, ради чего я это делала, может оказаться напрасным. – Я сказала встать! – голос, теперь женский, звучит ближе, и я вижу, как фигура в маске делает шаг ко мне. Медленно поднимаюсь, руки дрожат, но я заставляю себя поднять их за голову. Мой взгляд мечется по комнате, Василиса стоит в дверях, лицо бледное, глаза полны ужаса. Она хочет что-то сказать, но один из людей в камуфляже жестом приказывает ей молчать. – Ева, что происходит? – ее голос дрожит, мое сердце разрывается. Она не должна была это видеть. Не должна была быть здесь. – Все будет хорошо, Вася, – шепчу, но мой голос звучит неубедительно даже для меня самой.