Глава 35

Сырой воздух в комнате пахнет плесенью и чем-то едким, вроде старой краски или ржавчины. Окна заклеены плотным пластиком, через который не пробивается ни лучик света, и я не могу понять, день сейчас или ночь. Время здесь – как густой туман, в котором теряешь всякие ориентиры. Лампочка под потолком мигает, будто издевается, бросая резкие тени на голые стены. Мы с Василисой сидим на холодном бетонном полу, прислонившись спинами к стене, и я чувствую, как ее плечо дрожит рядом с моим. Или это я дрожу? Трудно сказать. Камера в углу потолка смотрит на нас своим стеклянным глазом, и я стараюсь не поворачивать голову в ее сторону, чтобы не выдать себя. Василиса сидит, подтянув колени к груди, ее светлые волосы спутались, а глаза полны смеси страха и возмущения. Она молчит, но я знаю, что это ненадолго. Моя младшая сестра никогда не умела держать язык за зубами, особенно когда ее что-то бесит. А сейчас, судя по ее сжатым губам, она на грани взрыва. – Ева, – наконец шепчет Вася, – ты можешь объяснить, что, черт возьми, происходит? Кто эти люди? Почему нас заперли в этой дыре? И почему ты ведешь себя так, будто это нормально? Бросаю быстрый взгляд на камеру, потом наклоняюсь ближе к ней, так, чтобы мой шепот был едва слышен. – Тише, Вася. Они слушают, – шепчу, кивая на камеру. – Не кричи, ладно? Я все объясню, но тихо. Она закатывает глаза, но голос снижает до шепота, хотя в нем все равно чувствуется раздражение. – Объясняй уже, шпионка года. Во что ты вляпалась? И не ври мне, я не маленькая! Ох, Вася, если бы ты только знала, как мне хочется, чтобы ты оставалась маленькой. Чтобы ты сидела дома и спорила со мной, какой сезон «Друзей» лучше. Но нет, ты здесь, со мной, в этой проклятой комнате, и я не знаю, как нас отсюда вытащить. Делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Мой голос звучит тихо, почти безжизненно, но я стараюсь, чтобы он не дрожал. – Это из-за папы, – начинаю, слова царапают горло, как стекло. – Мне сказали, что он в тюрьме. Что его обвиняют в государственной измене. Что он болен, что у него сердечный приступ. Они… эти люди, они шантажировали меня. Сказали, что, если я не добуду информацию о… о своих боссах, об их делах, о сделках… папу не выпустят. Или хуже. Василиса смотрит на меня, ее глаза расширяются, и я вижу, как в них загорается что-то между шоком и яростью. – Шантажировали? – шипит она, наклоняясь так близко, что я чувствую тепло ее дыхания. – И ты повелась? Ева, ты же умная! Ты что, не могла просто сказать им, чтобы шли к черту? Горько усмехаюсь. О, как бы я хотела. Как бы я хотела плюнуть в лицо тому связному с его дурацкой газетой и паролем про голубей. Но я не могла. Не тогда, когда на кону была жизнь папы. Или то, что, я думала, было его жизнью. – Я не могла, Вася, – шепчу, стараясь не смотреть ей в глаза. – Они сказали, что у меня месяц. Что его здоровье ухудшается. Я… я поверила. Я думала, что спасаю его. Но теперь… теперь я узнала, что это все ложь. Папа не в тюрьме. Он сбежал. Или его отпустили. Или… черт, я не знаю! Может, он сам все это подстроил. Может, он использовал меня. Последние слова вырываются с такой горечью, что я чувствую, как горло сжимает спазм. Мой отец. Человек, который учил меня стрелять, который варил мне кофе по утрам, который обнимал меня, когда мама умерла. Использовал меня. Как пешку в своей игре. И я, как идиотка, повелась. Пошла в этот офис, улыбалась Пушкину и Островскому, приносила им кофе, забирала их дурацкие пистолеты и шахматных коней, а ночью копалась в их компьютерах, как какая-то шпионка из третьесортного боевика. Василиса смотрит на меня, ее лицо бледнеет, и я вижу, как она пытается осмыслить мои слова. – Папа? – шепчет она, в голосе столько боли, что мне хочется обнять ее и сказать, что все будет хорошо. Но я не могу. Потому что ничего не будет хорошо. – Ты хочешь сказать, что папа… он нас подставил? Что он не в тюрьме? Что он… что он это все сделал с нами? – Я не знаю, Вася, – шепчу, чувствуя, как слезы жгут глаза. – Я не знаю, что правда, а что ложь. Но я знаю, что нас сюда заперли из-за него. Из-за того, что я сделала. Я влезла в дела Пушкина и Островского. Я украла их файлы. И если они нашли ту флешку в моем пиджаке… – я замолкаю, потому что мысль слишком страшная, чтобы ее додумать. – Флешку? – Василиса смотрит на меня, как будто я только что призналась, что подожгла их офис. – Ты серьезно? Ты украла их данные? Ева, ты что, теперь официально шпионка? Это что, теперь нас убьют? Или посадят? Или… – она замолкает, ее глаза мечутся по комнате, словно ищут выход. – И что дальше? Чего нам ждать? Они нас просто так отпустят? Или мы теперь в каком-то шпионском триллере, где нас будут пытать за информацию? Ее голос становится громче, и я шикаю на нее, бросая взгляд на камеру. – Тише, Вася! – шепчу яростно. – Хочешь, чтобы нас услышали? Я и так не знаю, что будет. Если они нашли флешку, то… это конец. Для меня, для тебя, для папы. И для… –  замолкаю, потому что не хочу произносить их имена. Но они уже в моей голове. Саша. Феликс. Их лица, голоса и прикосновения. Почему я даже сейчас думаю о них? Почему я волнуюсь, что с ними будет, если они узнают, что я их предала? Василиса смотрит, глаза прищуриваются, и я знаю, что сейчас будет. Она всегда умела читать меня, как открытую книгу. Даже когда я пыталась быть загадочной старшей сестрой. – Ева, – шепчет сестренка, в голосе появляется хитринка, несмотря на весь этот кошмар, – ты думаешь о них, да? О своих боссах. О Саше и том втором, как его… Феликсе? Ты их любишь, да? Кровь приливает к щекам, отворачиваюсь, чтобы она не увидела моего лица. Любовь? Серьезно? Я, шпионка-неудачница, которая должна была быть холодной и расчетливой, влюбилась в двух мужчин, которых должна была разоблачить? Это даже не смешно. Это трагедия, достойная Шекспира. – Не говори ерунды, – бурчу, стараясь казаться равнодушной. – Это просто работа. Они мои боссы. Я их едва знаю. – Ой, да ладно! – Вася закатывает глаза, и я почти слышу, как она фыркает, хотя старается говорить шепотом. – Я же видела, как ты краснела, когда упоминала их. И как ты вздрагивала, когда твой телефон пищал. Это они тебе писали, да? Признавайся, сестренка. Ты влюбилась. В одного? Или в обоих? – она хихикает, и я не знаю, то ли мне ее придушить, то ли обнять за то, что она даже в этой дыре умудряется шутить. – Вася, прекрати, – шиплю, но сердце болит, как будто кто-то сжал его в кулаке. Потому что она права. Я думаю о них. О Саше с его суровой прямотой и редкими улыбками, которые заставляли мое сердце пропускать удары. О Феликсе с его остроумием и взглядом, от которого я чувствовала себя голой. Я не должна их любить. Они – мои цели, мои враги, мои… черт, я не знаю, кто они. Но я не хочу, чтобы они пострадали. Не хочу, чтобы информация с той флешки разрушила их жизни. И это делает меня худшей шпионкой в истории. – Ева, ты невозможна, – шепчет Вася, но в ее голосе уже нет насмешки, только беспокойство. – Даже сейчас, сидя в этой клетке, ты думаешь о них. Серьезно, сестра, ты влипла по самые уши. Открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают. Потому что она права. Я влипла. И не только в шпионскую игру, но и в эти чувства, которые я не могу выкинуть из головы, как бы ни старалась. Василиса вдруг наклоняется еще ближе, ее глаза загораются каким-то безумным энтузиазмом. – Слушай, у меня идея, – шепчет она, и я уже знаю, что ничего хорошего из этого не выйдет. – Давай устроим спектакль. Я притворюсь, что у меня приступ эпилепсии. Буду дергаться, кричать, пена изо рта – все как в кино. Они откроют дверь, охранник войдет, а мы его – бац! – вырубим и сбежим. Я видела это в одном сериале, там девчонка так сбежала из психушки. Сработает, сто пудов! Смотрю на нее, не веря своим ушам. Моя сестра, которая вчера плакала из-за разбитой кружки, теперь предлагает мне устроить побег, как в каком-то боевике? – Вася, ты с ума сошла? – шепчу я, стараясь не рассмеяться, потому что это слишком абсурдно. – Во-первых, ты не умеешь притворяться эпилептиком. Во-вторых, охранник, скорее всего, не один. И в-третьих, ты хоть представляешь, что будет, если нас поймают? Это не сериал, это реальная жизнь! – А сидеть тут и ждать, пока нас прикончат, это, по-твоему, план? – шипит она, глаза сверкают. – Ева, я не хочу умереть в этой дыре! У меня впервые налаживается личная жизнь, я хожу на свидания. И ты не хочешь! Давай попробуем! Я могу орать так, что они подумают, что я при смерти. А ты… ты же умеешь драться, я знаю! Папа тебя учил! Вздыхаю, закрывая глаза. Да, папа меня учил. Стрелять, драться, выживать. Но я не Рэмбо. И уж точно не готова ставить жизнь сестры на кон ради ее безумного плана. – Вася, нет, – говорю твердо, хотя внутри все сжимается от ее энтузиазма. – Мы не будем устраивать спектакли. Это слишком рискованно. Нам нужно… – замолкаю, потому что не знаю, что нам нужно. Ждать? Надеяться? Молиться? Чтобы та флешка не попала к этим людям, вообще ни к кому не попала? Или чтобы ее нашли они и поняли, что я не хотела их предавать? Василиса смотрит на меня, ее лицо мрачнеет. – Ева, ты меня пугаешь, – шепчет она. – Ты всегда была такой… сильной. А сейчас ты как будто сдалась. Что с тобой? Это из-за них? Из-за боссов? Ты правда их любишь? Стискиваю зубы, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам. – Я не знаю, Вася, – шепчу, голос дрожит. – Я не знаю, что я чувствую. Но я знаю, что не хочу, чтобы они пострадали. И я знаю, что сделаю все, чтобы вытащить тебя отсюда. Даже если это будет последнее, что я сделаю. Сестренка смотрит на меня, и в ее глазах я вижу отражение своей собственной боли. Мы обе потеряны, обе напуганы, но мы вместе. И это, возможно, единственное, что держит меня на плаву. – Мы выберемся, – шепчет Вася, сжимая мою руку. – Ты же Вольская. Ты всегда находишь выход. Я заставляю себя улыбнуться, хотя внутри все кричит. – И ты Вольская, – шепчу в ответ. – И ты всегда находишь способ втянуть нас в неприятности. Она хихикает, и этот звук, такой знакомый, такой родной, на секунду разгоняет тьму вокруг. Но камера в углу все еще смотрит на нас, и я знаю, что время идет. Что флешка, возможно, уже в чьих-то руках. Что правда, которую я искала, может оказаться последним гвоздем в наш гроб. И все же где-то в глубине души я надеюсь. Надеюсь, что Саша и Феликс найдут меня. Не потому, что я их предала, а потому, что я не могу перестать верить в них. Даже сейчас, в этой сырой комнате, в этом кошмаре, я верю, что они придут. И я ненавижу себя за это. Добро пожаловать в мою жизнь, Ева Вольская. Ты не просто вляпалась. Ты утонула. И, похоже, утянула за собой всех, кого любишь.