Глава 37

Александр Квартира погружена в тишину, нарушаемую лишь редкими звуками ночной Москвы за окном – далеким гулом машин и скрипом старого лифта в подъезде. Свет луны пробивается через щели в жалюзи, рисуя на полу полосы, похожие на решетку. Сижу на диване, сжимая в руках пустую кружку, которая до сих пор пахнет кофе – черным, без сахара, как любит Ева. «Глок» лежит на столе, холодный и тяжелый, как напоминание о том, что произошло всего несколько часов назад. Переулок, выстрелы, ее лицо – бледное, но полное решимости. И Василиса, сжимающая эту дурацкую миску, как боевой трофей. Ева и ее сестра спят в спальне. Я сам отнес туда Василису, когда она начала клевать носом в машине по дороге сюда. Ева пыталась спорить, что она справится сама, но я видел, как дрожат ее руки, как она едва держится на ногах. Она сдалась, позволила мне помочь, и это было как маленькая победа – не над ней, а над тем расстоянием, которое выросло между нами за последние дни. Феликс все еще говорит по телефону, его голос, низкий и напряженный, доносится из кухни. Он уже час висит на линии с Еленой Соколовой, той самой женщиной из департамента, которая любит сделки так же сильно, как я люблю порядок. Я знаю, что он делает: торгуется, выкладывает карты и те зацепки, что дал нам Ковалев. Он играет в свою игру, и я ему доверяю. Но это не значит, что мне легко сидеть и ждать. Встаю, подхожу к окну, смотрю на спящий город. Москва никогда не спит по-настоящему, но в эти предрассветные часы она затихает, будто набирается сил перед новым днем. Мои мысли возвращаются к Еве. К ее глазам, полным страха и ярости в том переулке. К тому, как она прикрывала сестру, готовая драться до последнего. Я видел в ней себя – того, кем я был в спецназе, когда каждый бой мог стать последним. Она сильнее, чем кажется. Сильнее, чем я думал. Феликс наконец выходит из кухни, лицо усталое, но в глазах горит знакомый мне азарт – тот, что появляется, когда он знает, что выиграл. Он бросает телефон на стол, рядом с моим пистолетом, и падает в кресло, откидывая голову назад. – Все, – говорит он, глядя в потолок. – Соколова проглотила наживку. Той информации, что мы ей дали, ей хватит, чтобы не трогать Еву и Василису. Они получили, что хотели – ниточку к ее отцу. Киваю, чувствуя, как напряжение в груди немного отпускает. – А те, в переулке? – мой голос звучит глухо, но я должен знать. Феликс встречает мой взгляд, его лицо мрачнеет. – Люди Миронова. Ковалев подтвердил. Они не просто искали Еву и Василису – они хотели их использовать, чтобы надавить на него. Миронов исчез, но его следы ведут за границу. Спецслужбы его найдут, Саша. Это вопрос времени. А те двое… – он замолкает, проводя рукой по лицу. – Один выживет, второй… сомнительно. Но это не наша забота. Сжимаю кулаки, вспоминая звук выстрелов, лицо того ублюдка, который держал Еву за горло. Если бы я мог, я бы прикончил его еще раз. Но Феликс прав – это не наша война. Наша война – это Ева. И то, что будет дальше. – Что теперь? – спрашиваю, возвращаясь к дивану. Мой взгляд падает на закрытую дверь спальни, где спят Ева и Василиса. – Мы вытащили их. Но что дальше? Она знает, что мы знаем про ее отца. Про флешку. Про все. Феликс молчит, его пальцы барабанят по подлокотнику кресла – старая привычка, выдающая его нервозность. – Мы облажались, Саша, – говорит наконец, и в его голосе нет привычной иронии. – Мы оба. Этот дурацкий спор… кто первый затащит ее в постель… Мы играли, как идиоты, а она… она боролась за свою семью. И мы чуть не потеряли ее из-за этого. Киваю, чувствуя, как его слова режут ножом. Спор. Та ночь в «Империале». Я думал, это просто игра, способ доказать Феликсу, что я не хуже него. Но потом я посмотрел в ее глаза, почувствовал ее тепло, услышал, как она шепчет мое имя – не «Александр Сергеевич», а просто «Саша». И все изменилось. Она перестала быть целью, загадкой, трофеем. Она стала… всем. – Это было нечестно. Не только спор. Все. Мы давили на нее, проверяли, подозревали. А она… она просто хотела спасти отца. Феликс смотрит на меня, его глаза блестят в полумраке. – Я влюбился в нее, Саша, – говорит друг, и его голос дрожит, чего я никогда раньше не слышал. – Я, который всегда держал всех на расстоянии, который думал, что любовь – это просто красивые цитаты из книг. Она пробила меня насквозь. И я не знаю, как с этим жить. Молчу, потому что его слова – это мои слова. Я тоже влюбился. В ее силу, в ее уязвимость, в острый язык, который мог поставить на место даже Феликса. В глаза, которые смотрели на меня так, словно видели больше, чем я сам хотел показать. Но как это сказать? Как признать, что мы оба – два идиота, которые влюбились в одну женщину, и при этом чуть не разрушили все из-за своей гордости? – Это неправильно, – говорю наконец, глядя на него. – Мы оба… мы не можем просто взять и поделить ее, как какой-то приз. Она не вещь. И она заслуживает большего, чем двух придурков, которые поспорили на нее и сами же проиграли. Феликс усмехается, но в его смехе нет радости. – Ты прав. Она не наша кукла. Но я не могу перестать думать о ней. И я не хочу ее отпускать. Даже если это значит, что мне придется делить ее с тобой, Пушкин. Хотя, черт возьми, я ненавижу эту мысль. Открываю рот, чтобы ответить, но тут слышу тихий скрип двери. Мы оба замираем, поворачиваем головы. В дверном проеме стоит Ева – босая, в моей старой футболке, которую я дал ей переодеться. Волосы растрепаны, глаза припухли от сна, но в них горит что-то, что заставляет мое сердце пропустить удар. Ярость. – Спор? – ее голос тихий, но в нем столько льда, что я чувствую, как холод пробегает по спине. – Вы поспорили на меня? Серьезно? Вам что, по десять лет? Феликс вздрагивает, его лицо бледнеет. Хочу что-то сказать, но слова застревают в горле. Она делает шаг вперед, ее руки сжаты в кулаки. – Ева, – начинаю, но она перебивает. – Нет, Саша, не надо. Я слышала. Вы поспорили. Как два подростка, которые делят игрушку. А я, значит, игрушка? Кукла, которую можно завоевать, выиграть, поставить на полку, как твои дурацкие пистолеты или твоего шахматного коня, Феликс? – Ева, это не так, – Феликс встает, его голос мягкий, но я вижу, как он борется с собой. – Это было глупо, да. Это была ошибка. Но ты не игрушка. Ты… ты все для нас. Она смотрит на него, потом на меня, в ее глазах боль. Не просто гнев, а боль, которую мы сами ей причинили. И это хуже любого выстрела. – Вы знаете, что я сделала, – голос становится тише, но в нем столько силы, что я не могу отвести взгляд. – Я шпионила за вами. Я украла ваши данные. Я предала вас. И вы все равно пришли за мной. Зачем? Чтобы выиграть свой спор? Чтобы доказать, кто круче? – Нет, – мой голос звучит хрипло, встаю, делаю шаг к ней, но она отступает. – Ева, мы пришли, потому что не могли иначе. Потому что ты нам дорога. Не как приз, не как игра. Как человек, без которого… без которого я не могу. Она замирает, глаза расширяются, в них мелькает что-то – надежда, страх, недоверие. Феликс подходит ближе, его рука касается ее плеча, но она не отстраняется. – Ева, я знаю, что мы облажались. Я знаю, что ты прошла через ад из-за нас, из-за твоего отца, из-за этих игр. Но я люблю тебя. И я не откажусь от тебя, даже если ты расскажешь всему миру все, что знаешь о нас. Потому что ты – это ты. И я не хочу другого. Глаза Евы наполняются слезами, но она не плачет. – Я тоже тебя люблю, – слова вырываются у меня, прежде чем я успеваю их остановить. – И я ненавижу себя за то, что позволил тебе чувствовать себя чужой. За то, что не видел, через что ты проходишь. Но я здесь, Ева. И я не уйду. Она смотрит на нас, губы дрожат, она борется с собой – с гневом, с болью, с этими чувствами, которые, я знаю, рвут ее на части так же, как нас. – Вы двое… – голос срывается, но она продолжает: – Вы невозможны. Я должна вас ненавидеть. За этот спор, за то, что вы сделали меня частью вашей игры. Но я не могу. Потому что я тоже вас… люблю. Обоих. И это пугает меня до чертиков. Феликс выдыхает, улыбается – не своей обычной ироничной улыбкой, а настоящей, теплой. Делаю шаг к ней, беру за руку, она не отстраняется. – Мы разберемся. Вместе. Никаких споров, никаких игр. Только ты, я и этот придурок, – киваю на Феликса, и он фыркает, но его глаза блестят. – Согласен, – говорит Островский. – Но я не придурок. Я гений, который влюбился в лучшую женщину в мире. Ева качает головой, уголки ее губ поднимаются в слабой улыбке. – Вы оба ненормальные, – шепчет она. – Но я тоже. И я не знаю, как это будет работать, но… я хочу попробовать. Мы стоим втроем в тишине квартиры, и я чувствую, как что-то внутри меня отпускает. Страх, вина, гнев – все это отступает, потому что она здесь. Она с нами. И мы не позволим ей снова исчезнуть.