Глава 39

Стоило Веронике закрыть глаза, как она снова увидела тот сон. Тот, что приснился, когда она лежала в реанимации. Маленькая девочка играла на лужайке у дома, а потом ее позвал мужчина. Она не видела лица девочки, не видела, как выглядел мужчина. Лишь слышала, как он назвал ее стрекозой, но от этого милого прозвища внутри стало тепло. Это было так мило и трогательно до слез, что Веронике хотелось плакать. Так она и делала, слезы сами лились, непроизвольно, она оплакивала свою потерю, о которой даже не догадывалась. Даже не успела обрадоваться или испугаться, ведь это так волнительно и так… так, должно быть, необычно. Мама была бы за нее счастлива. Интересно, а как все сложилось бы, не попади она в аварию, не потеряй ребенка? Да, доктор был прав, авария могла и не быть причиной выкидыша, боль началась до этого. Но, может быть, тогда еще можно было что-то сделать, как-то помочь. Веронике не хотелось об этом ни думать, ни вспоминать, но заглушить мысли тоже не получалось. Который раз за сегодня девушка возвращалась в памяти к Максиму, к тому, каким и с кем она видела его в последний раз. Ревность сжигала изнутри больше, чем обида, и снова хотелось плакать. Она не могла понять, как можно любить сразу двоих. Это было непостижимо для нее. Был уже вечер, тетушка и Николай Иванович давно ушли, также уехал Никита. Долго прощался, целовал, снова и снова говорил, что любит. И это было снова до слез, но уже приятно. Вероника не думала, что ее будут переполнять столь сильные эмоции. Еще раз заходил доктор, спрашивал, как дела, Вероника уже отвечала бодрее. На самом деле вера в того человека, который рядом с тобой, дает многое. Вера и любовь. Эти два чувства, а еще плюс надежда и заставляют жить, бороться, идти вперед и никогда не сдаваться. Ее телефон ей так и не принесли, она хотела позвонить Юле, узнать, как у нее дела, сказать, чтобы подруга не волновалась и не теряла ее. Но Никита принес ей новый, в котором было только два номера – его и тети. Не с первого раза удалось вспомнить номер Рязановой, но когда услышала знакомый голос, обрадовалась: – Юля, Юля, это я… Вероника. – О, Вероничка, где ты, что с тобой? Все хорошо? Голос у подруги был странным, хриплым, усталым. – Все нормально, но я в больнице. – Господи, как так? – Как ты? – Я не знаю, слушай… Вообще мало что помню, вроде и не пила много. Но голова как дурная, и вроде как отравилась чем. Даже не помню, как уехала из клуба, а потом… Черт, нет, лучше не вспоминать. Последнее, что отчетливо помнила Рязанова, был танцпол, она встретила парня – того боксера, о котором говорила Веронике. Они поговорили, Юля хотела сказать, чтобы подруга ее не теряла, выпила шампанского. А дальше все стало каким-то другим – ярким, насыщенным; были дорога, поцелуи, ласки, и она была не с одним мужчиной. Их было двое. Такого у Рязановой никогда не было. Но то, что происходило ночью, было странным и… и таким невероятным. Смесь боли и удовольствия, подчинения и превосходства, страсти и нежности. – Пей больше жидкости… и, может, все-таки стоит вызвать «скорую»? Юль? – Нет, в норме, пройдет. Давай я утром тебе наберу, а потом приеду. – Да, хорошо, пока. Вероника не стала грузить своими проблемами соседку, той и так, судя по голосу, не очень хорошо. Убрала телефон, легла на бок, рассматривая цветы, которыми была заставлена вся палата. Веронике никогда никто не дарил столько цветов. Были букеты на день рождения, даже от Аркадия было два, но они не вызывали никаких эмоций, как и сам молодой человек. Девушка вспомнила его бешеные, совершенно дикие глаза, когда он вел автомобиль, нарушая правила, гнал с дикой скоростью. Она так и сказала полицейскому, который приходил, что просила остановиться, но он этого не делал. А потом, совершая обгон, выскочил на встречную полосу и ушел в ограждение. Прикрыла глаза, вздохнула, пытаясь думать о хорошем. Не услышала, как дверь палаты открылась, как вошел молодой человек в белом халате и остановился, не в силах сделать еще шаг. Максим был уверен, что у него сейчас разорвется сердце на части, оно как сумасшедшее выламывало ударами грудную клетку, рвалось наружу. Дав взятку охраннику и дежурной медсестре на этаже, надев халат, он нашел нужную палату, зашел, а дальше не знал, что делать и как себя вести. Кит наговорил ему кучу гадостей – и был прав: он поступил ужасно. Но в том-то и дело, что Макс не знает сам, как это произошло, как Лера оказалась в его кровати, как вообще они оказались вместе. Но незнание и отсутствие памяти не избавляет от ответственности. Это Макс тоже понимал. Сердце, душа, все его сознание рвалось к этой девушке, которая, сама того не зная, изменила его самого и всю его жизнь. Во рту пересохло, он облизал губы, сжал кулаки. Он еще поквитается с Аркашей за то, что вообще посмел посмотреть в сторону его женщины, что повез ее неизвестно куда и чуть не убил. И с Дэном, с братишкой его, и с дружками тоже придется разобраться за то, что разбили тачку, это Савельевых рук дело, тут расследование проводить не надо. Задержал дыхание, сделал шаг. Макс Зорин так не боялся никогда. Даже когда гнал за двести километров в час по трассе, когда участвовал в ралли, когда попадал в аварии и его жизнь висела на волоске. А вот сейчас было страшно. Было страшно увидеть в глазах девушки ненависть или еще хуже – равнодушие. Что он для ее никто, просто брат жениха, пустое место. Да, может быть, Макс и заслужил это, но нет, он не готов быть для Ягодки никем. – Вероника. – Голос хриплый, тихий. Спина девушки вздрогнула, потом напряглась. Вероника резко открыла глаза, вцепилась до боли пальцами в одеяло, узнавая голос, который волной напряжения прошел по телу. Зажмурилась, думая, что ей это лишь послышалось, но когда плеча коснулись, вновь потекли слезы, прикусила губу. Боялась обернуться, боялась увидеть его, боялась, что станет еще больнее. Зачем вообще он пришел? Пожалеть? Сказать, как сочувствует, как ему жаль? Нет, Вероника не хочет этого слушать, пусть катится к чертям со своей жалостью. – Уходи. – Получилось неуверенно. – Вероника… – Я не хочу тебя видеть, уходи. – Нет, Вероника, посмотри на меня. Посмотри. Максим сам обошел кровать, присел на корточки, заглядывая в лицо девушке. Вероника закрылась ладонями, глотая слезы, не желая никого видеть. – Посмотри на меня, девочка моя, посмотри. – у Макса дрогнул голос, первый раз после смерти матери в горле стоял ком, а глаза начало щипать. – Я виноват, очень виноват, нет мне прощения, но я… я не могу без тебя. Когда Никита сказал, что Вероника потеряла ребенка, Макс почувствовал шок. Он никогда не думал о детях, о том, что они в ближайшие десять лет могут у него быть. Но вместе с шоком пришла боль. Острая, яркая, невыносимая. Если ему так больно, то как сейчас должно быть этой хрупкой девочке? – Если ты пришел меня жалеть, то не надо. – Вероника убрала руки, Макс был так близко, что сразу перехватило дыхание. – Нет, я пришел за другим, малышка. – Он коснулся мокрых от слез щек, пальцы дрожали, встал на колени, чувствуя, как у самого печет в глазах. – Ты такая сильная, такая невероятная, я пришел, чтобы самому не погибнуть. Если тебя не будет, сам сдохну.