Глава двадцать седьмая. Егор

Сегодня Вселенная решила, что с меня хватит «сладенького».

И вывалила мне на башку все говно, что только смогла собрать.

Таким образом один крайне важный для меня и кампании мудак прямо среди ночи решил, что не будет с нами сотрудничать. Потому что у него задница зачесалась – примета плохая по старому бабкиному предсказанию. Ебанутый он просто, короче.

В начале седьмого утра я срываюсь в офис, по дороге составляя список всех тех, кто сможет заменить этого придурка, приезжаю и получаю ещё одну потрясающую новость: Аксёнов Павел Константинович подал на меня в суд. За угрозы и причинение вреда здоровью.

Меня почему-то тянет ржать, когда Миша с яростью сообщает об этом по телефону, хоть ситуация и не смешная от слова «нихуя».

Я не паникую и почти не реагирую на слова Миши о том, что этого урода надо грохнуть. На самом деле он так не думает, это просто эмоции, и уже меньше чем через минуту он включает мозг и обещает прямо сейчас разбудить моих адвокатов. У меня их несколько, и в каждом из них я уверен, поэтому старательно сохраняю спокойствие.

Я еду в лифте на свой этаж и даже не подозреваю о том, какие «радости» ждут меня там.

Аксёнов-старший выдвинул какое-то безумное обвинение в якобы экологическом загрязнении от как минимум половины того, что я построил. Зелёные, естественно, тут же заинтересовались, поэтому прямо сейчас готовят массовую облаву. Хорошо, что со всеми документами и разрешениями у меня полный порядок – я честный мужик, и руки мои чисты.

Отцу успели настучать, теперь он вместе со всеми выносит мне мозг и порывается прервать их с мамой «воссоединительный» отпуск и примчаться сюда. Зачем – хер знает. Я кое-как убеждаю его не творить херни, перевожу дыхание и ловлю звонок от Варькиного врача – того самого, у которого мы были позавчера.

И вот тут меня ждёт просто лютый пиздец.

–У твоих детей генетическая предрасположенность к слепоте, – говорит он спустя минуту раскачивания.

Меня бьют чем-то тяжёлым сразу со всех сторон. В ушах бесячий звон, в груди давящая пустота, а в голове лишь одна пульсирующая мысль: «Какого хрена?».

–Это лишь подозрение, – спешит успокоить доктор, – основываемся на результатах крови твоей жены, но для точного результата нам нужна кровь вас обоих и полное обследование, и даже в этом случае нельзя быть уверенным на сто процентов, всё вскроется после родов...

Он ещё что-то говорит, но я просто не слышу ни одного слова. Вообще ничего.

И чувствую... злость. Я зол настолько, что в этот момент способен сжигать взглядом. Зайди кто сейчас ко мне, я бы, возможно, даже пошёл на убийство.

Я не знаю, не понимаю, на кого именно я злюсь: на себя, на Варю, на эти анализы и всю клинику или вообще на весь этот мир в целом. Я просто чувствую пульсирующую в крови густую горячую злость.

Это всё слишком неожиданно и слишком тяжело для меня, хотя ещё недавно я был уверен, что за тридцать лет жизни успел повидать уже если не всё, то очень многое.

Я пытаюсь что-то делать, как-то разгребать этот завал, но вещи буквально валятся из рук, и в голове все мысли лишь о моих детях и этом подозрении, от которого у меня дрожат руки и мурашки бегают вдоль позвоночника.

На столе вибрирует мобильный, экран светится простым и немного скучным «Варя». У меня не хватило фантазии на что-то особенное, а называть её банальным «зайка» или «котик» я точно не буду.

Не хочу отвечать. Просто не хочу.

Но буквально заставляю себя протянуть руку, взять телефон и ударить большим пальцем по зелёной кнопке.

Она ни о чём не подозревает, естественно, а я отделываюсь парой простых фраз и торопливо обрываю связь, потому что понимаю: спалюсь, как пьяный малолетка.

Я не готов сейчас разговаривать с ней.

Я просто не буду сейчас с ней говорить.

Меня не отпустило, чтобы я мог обо всём подумать. А пока я всё не взвесил, я не буду принимать никаких решений. Кроме, конечно, самого очевидного: сдать кровь и все нужные анализы. Свои, Варины и наших детей.

Оставляю телефон на виброзвонке и срываю злость на работе.

Выныриваю в реальность уже через пару часов – у меня встреча с Вариным отцом, и я не вижу причин отменять её.

Он в принципе оправдывает все мои ожидания: охрана на входе в самый дорогой ресторан города, шелковый костюм и вид самоуверенного индюка, которого вряд ли возможно чем-то удивить в этой жизни.

Он внимательно оглядывает меня с головы до ног, пока иду к его столику. Сегодня у меня слишком паршивый день, чтобы лицемерить по отношению к тому, кто сразу даёт понять: я ему не нравлюсь. Совершенно. И у меня в принципе нет никакой возможности убедить его в обратном.

А делать что-то заведомо провальное – то ещё безумие.