Глава 35

Я до последнего не уверен, что Надя соизволит ответить на мой вопрос. Сжимает губы в тонкую полоску и начинает громко дышать носом, будто пытается сдержаться. И почему-то я очень четко представляю сейчас ее внутреннюю борьбу. Как ей, должно быть, хочется ткнуть меня мордой в правду и в то же время, ею все еще движет какая-то загадочная причина, по которой она молчала все это время. Молчала ведь? Я, черт возьми, прав?

В голове нет пресловутых кусочков пазла. До сих пор нет понимания того, как это могло произойти. Но есть чувство. Эфемерное. Едва уловимое. Но в тоже время — сильнейшее из того, что я испытывал за свою долгую жизнь.

В тот единственный раз, что я видел Аврору, по-наивности списал все эти странные эмоции на свое отношение к самой Наде. Не прошло ведь ничего. Ни хрена не отболело.

Но сейчас, глядя на страх в ее глазах, на ступор пополам со злостью, я понимаю, что скорее всего дело было не в этом. Я, мать вашу, почувствовал? Как животное, что ли, узнал по запаху?

Пофиг, если честно. Назови это хоть шестым чувством, хоть гребанным животным инстинктом, сути дела это не меняет. Два и два я не сложил.

Стрельцова обрывает свое молчание одновременно с тем, как я тянусь к своему телефону, чтобы снова набрать безопасника. Неужели она действительно думает, что игра в молчанку ее спасет? Пробить дату рождения детей не проблема. Но, кажется, это не понадобится. Ее молчание говорит само за себя.

Дети не выглядят на пять лет. Не то чтобы я профессионально мог на глаз определить возраст, но при первой встрече был уверен, что Авроре года четыре максимум. Однако тот факт, что это двойня многое объясняет. Мы сами с Эдом вытянулись только к школе, до этого выглядели прилично младше сверстников.

Поэтому когда Надя, наконец, обретает дар речи и сообщает мне дату, я даже не утруждаюсь переспросить год.

— Десятое марта, — произносит с вызовом.

А из моих легких со свистом вылетает воздух и я неверяще и одновременно с этим на сто процентов уверенный в своих словах, выдыхаю:

— Они мои.

— Твоих тебе родит законная жена, — сипит Стрельцова.

После этих слов мне хочется взвыть еще больше. Единственная причина по которой я так быстро понял дату зачатия Арсения и Авроры не то, что я так хорош в математике и сходу вычел сорок недель от десятого марта. Нет… все намного легче. Дело в том, что каждое семнадцатое марта, в одно и тоже время мне приходит одно и то же сообщение от Агаты:

“Если бы ты не был таким мудаком, Трабер, нашим детям сегодня исполнился бы год!”

Меняется лишь возраст детей. Остальное, включая ее холодный ненавидящий взгляд при встречах, остается неизменным. Исключение лишь — наши редкие совместные выходы на официальные мероприятия.

Но сейчас я благодарен ей за те сообщения, что она присылала мне все эти годы. Не факт, что в том состоянии, что пребываю сейчас, мне бы удалось так быстро высчитать даты. Впрочем, Стрельцова своим видом и так сдала себя с потрохами. Не смотрят так просто на мужчину из прошлого. Точнее, на простого мужчину из прошлого.

— Почему? — тяну болезненно. — Зачем скрывала, Надя?

— Ты знаешь, — скупо роняет она. Снова переходит на “ты”, как и каждый раз когда волнуется.

— Ни черта я не знаю и уж тем более не понимаю! — рявкаю так, что будь на кухне кто-то другой, то наверняка бы уже пятился к двери. Но Стрельцова не пятится. Гордо задирает голову и воинственно смотрит на меня.

— Мне казалось ты помнишь тот наш разговор, — сухо замечает она. — Я не хотела, чтобы ты ненавидел моих детей.

— Ненавидел? — задыхаюсь от нехватки воздуха. Вот этих двоих? Шкодную Аврору, которая и черта лысого уболтает на что угодно! Скромного рассудительного Арсения, который на все готов ради сестры. Это их я должен ненавидеть? Это, вообще, возможно?

А затем я все-таки вспоминаю тот разговор и свои слова. Дурацкие детские комплексы которые почему-то всплыли тогда ни с того ни с сего. Недолюбленный отцом мальчик. Бедный несчастный ребенок, от которого все детство отделывались дорогими игрушками.

Да и пофиг, если честно. У меня был Эд. А я был у него. Но… отцовской любви чертовски не хватало. И вот сейчас, понимая, что моим детям не хватало не только любви, но и самого отца в принципе, внутри все разрывается на части. Сердце скручивает стальным жгутом и я просто в ошметки. Несмотря на открытые веки, на несколько секунд перед глазами темнеет и я натурально вижу черную дыру. Засасывает меня, поглощает. Сдавливает, словно промышленный пресс.

С удивлением оглядываю светлую дизайнерскую кухню Решетникова и не могу поверить, что фасады остаются белоснежными. Мне казалось, все вокруг заляпано моей плотью. Потому что так сейчас все и ощущается. Куски меня вырваны и… нет, не пятнают шкафчики. Эти куски носятся где-то там, за окном. Пытаются правдой и неправдой раздобыть себе самые большие куски торта, обхитрить других детей и занять первые места сразу во всех конкурсах. И они.. такая важная, черт возьми, часть меня, что я никак не могу понять как все это время существовал с такими зияющими дырами. Как раньше не притянуло магнитом?

— Ты должна была сказать, — хрипло цежу. — Должна была, Надя!

— Ты был женат, — огрызается она. — До сих пор женат!

— Это не имеет значения! — рычу в ответ.

— Рада за тебя, — ухмыляется совсем не по-доброму. — Но здесь мы с тобой расходимся. Для меня это значит все! Ты был женат уже тогда, но мне не сказал! Я провела с тобой ночь, не зная что… Господи, я спала с женатым мужиком!

Говорит это с такой брезгливостью, что я по идее должен оскорбиться. Но вместо этого я интересуюсь:

— А если бы ты знала, что мы с ней расписались заранее, не сбежала бы со мной? Той ночи бы не случилось?

— Естественно! — дергает плечом и пытается испепелить меня взглядом.

— Тогда я рад, что не сказал тебе, — заявляю спокойно. — Рад, Стрельцова, понимаешь? И ни капельки, мать твою, не жалею!