Глава 51

— Отпусти меня, — едва слышно выдыхает Надя.

И я понимаю, что конечно надо. Такой прогиб у нее сейчас — балерина со стажем позавидует, но в тоже время — руки не слушаются. Будто прилип к ней и отпустить ее хрупкое тело смерти подобно.

— Не могу, — выдыхаю хрипло, а затем добавляю уже более честный ответ: — И не хочу.

Она испуганно смотрит на меня и в глубине души я жду, что вот-вот начнет вырываться, но Надя не двигается. Даже дышать, кажется, перестает. И в этом чистом взгляде, в котором отражаются звезды и верхушки пушистых деревьев я читаю так много. Не просто вижу свое отражение, как несколько лет назад, а целую жизнь.

За эти годы мы оба с ней изменились. Мало что в ней осталось от той неуверенной и немного наивной помощницы, которая вскружила мне голову. Сейчас она не боится мне перечить, спорить и даже поучать. Но голова моя идет кругом с не меньшей скоростью. Крутится, словно я снова катаюсь на бешеной карусели в саду Решетникова.

— И пахнет от тебя так же, — продолжаю невпопад. И пусть ей невдомек о чем я думаю и выстроить логическую цепочку совсем уж нереально, она почему-то кивает. Не отрывает от меня свои перепуганные и слишком доверчивые глаза и соглашается. Тоже чувствует это. Странное чувство дежа вю, которое на самом деле является чем-то большим. Будто мы не сейчас перенеслись на шесть лет назад, а тогда оказались в будущем. Где мы уже повзрослели, поумнели, где я избавился (почти) от ядовитого штампа в паспорте и где ничего не мешает нам быть вместе. Ведь мы оба этого хотим. Так?

— Не надо, — шепчет она, будто снова смогла прочитать мои мысли. — Отпусти, Артур.

Но я лишь отрицательно мотаю головой и еще больше прижимаю ее к себе. Ее тело, в отличие от головы, совсем не сопротивляется. Моментально обмякает и повисает на мне в то время как ее губы продолжаю твердить какой-то бред про “отпусти и нам нельзя”.

— Можно, Стрельцова, — убеждаю ее. — И нужно. Нам обоим это чертовски нужно! Я бы даже сказал — жизненно необходимо. То, что доктор прописал.

Она открывает рот, чтобы наверняка снова сморозить какую-нибудь лишенную логики чушь, но я ее перебиваю. Грубо. Нагло. Самонадеянно. Но с какой же, черт возьми, страстью она мне отвечает!

Мягкие губы моментально поддаются моему напору и мой язык беспрепятственно толкается внутрь. Рецепторы тут же взрываются от фейерверка эйфории и мир вокруг погружается в темноту. Даже одинокий фонарь с целым хороводом мошек над нами вдруг меркнет и исчезает.

Руки сами комкают ее халат, натягивая ткань на кулаки. Я хочу притянуть ее как можно ближе, чтобы она сама почувствовала как бьется мое сердце. Как сильно я ее желаю. Не только телом, которое, разумеется, реагирует на эту близость самым естественным образом, но и чем-то глубоко внутри. Впрочем, почему “чем-то”? Всем. Абсолютно всем.

Я целую ее так, как никогда и никого.

Несмотря на то, что уже шесть лет назад у меня от Стрельцовой сносило крышу, ума все равно не хватало понять как глубоко я на самом деле в ней увяз. Сильно. Глубоко. Как говорится, далеко и надолго. А сейчас понимаю. И по идее от этого должно быть страшно, но на самом деле, я кайфую от всех этих бешеных ощущений. Кто же знал, что настоящие чувства это гораздо круче чем многомиллионный контракт?

В момент когда с ее губ слетает едва различимый полустон, я окончательно слетаю с катушек. Кажется, что ради этого мгновения и жил все это время, о нем и мечтал.

Впрочем… даже в самых смелых мечтах не было этого: провести целый день с нашими детьми, наловить кучу рыбы и сварить уху, поиграть в дартс с сыном и удостоиться объятий вместе с пожеланием спокойной ночи от дочери. А завершить день уже иными объятиями, совсем другой тональности. И совсем другой температуры. Запредельной. Потому что сейчас, ощущая ее податливое тело под своими ладонями, я сгораю дотла. Плавлюсь.

— Трабер, — мычит Надя.

— Стрельцова, — в тон ей отвечаю, мысленно готовясь отражать атаку очередных “нам нельзя”. Но кажется, ни на что членораздельное она в этот момент не способна. Повторяет мое имя, словно мантру и самое главное — позволяет себя целовать. А большего мне, честно признаться, сейчас и не нужно.

Потом. Мы поговорим. Все обсудим. Признаемся в чувствах. Наверстаем долгие шесть лет. Но сейчас животный инстинкт во мне вытесняет все остальное. Сдохну, если не присвою ее сейчас же. Не получу доказательство того, что Надежда Стрельцова, мать моих детей, моя.

Мы целуемся целую вечность. Лапаем друг друга, словно обезумевшие студенты во власти гормонов. И признаемся. С моих губ слетает столько признаний в любви, сколько за всю жизнь не озвучивал. Да и не было кому. А сейчас есть. И если с детьми мне приходится сдерживаться, чтобы снова не спугнуть и не нанести пару психологических травм, то с Надей я не скуплюсь. Выливаю на нее такой поток, что если бы не мои руки, которые по-прежнему отказываются выпускать ее, наверняка бы уже валялась в глубоком обмороке. Я и сам, признаться, в шоке, что так умею. Одно дело инвесторов поражать красноречием и совсем другое — любимую женщину. Но каким-то образом моя бессвязная речь получается жутко естественной, будто изнутри все это льется. Из самого, мать его, сердца.