26. Титаник

Как только за ними сомкнулись двери лифта, последовало неизбежное столкновение и взрыв. Титаник, Хиросима.

За секунды до этого взрыва Марина мечтала, как встанет на ноги и наотмашь влепит ему пощечину, вложив в нее все то, что было не сказано ею сегодня: ревность, ее острый стыд, сожаление. Минуты назад она наслаждалась сладкой пыткой, замешанной на унижении, а сейчас была в ярости. Как он посмел с ней вот так, будто с куклой? И то, что она чуть не отдалась ему прямо прилюдно, было всего лишь рефлексом!

Как только мужчина спустил ее с рук, развернулась, что есть сил замахнулась и… врезалась в его взгляд. Обожающий, боготворящий.

– Бей.

Летевшая к его лицу рука схватила за волосы, намертво вцепилась. Подоспела вторая – Марина схватила его, как добычу хватает хищная птица, прежде чем утащить прямо в небо, впилась в упрямо сжатые губы поцелуем, что был, как укус.

– Ты попался, – прошипела, кусая его за нижнюю губу, ощутив острый вкус его крови.

Безумство!

– Давно. Безнадежно.

Набрал номер самого верхнего этажа. Лифт качнулся, поехал. Арат подхватил Марину, усадив на согнутое колено, вцепился ртом в шею, оставляя на ней следы своей крови, лаская языком, кусая. Левой рукой упирался в стену зеркального лифта, второй совершенно бесстыдно обнажил ее грудь, сразу всю, раздвинув весь запах декольте ее затейливого наряда.

– Я весь вечер изучал твое платье. Представлял, как его разверну, как возьму тебя прямо на главном столе рядом с роялем. Представляешь мои муки?

На секунды оторвался от шеи и плеч, с восторгом глядя на их отражение в стенах лифта. Она у него на колене, с голой грудью, задранной до пупка юбкой, раскрасневшаяся, с опухшими от страсти губами – порочная. Он в черном смокинге рядом, ладонью сжимая сосок, прячет лицо в ее шее. И кровь.

Лифт начал процесс торможения. Стиснув зубы, Арат запахнул ее платье, вытер с шеи кровь и потянулся к губам – за поцелуем. Марина слегка отстранилась, прервав его, положив тонкий палец на губы.

– Ты совершенно не умеешь целоваться.

Уже ради одного выражения лица Арата это стоило произнести.

– Научи, раз не нравлюсь.

– Пойдем.

Двери лифта открылись. На пороге стояла молодая пара, воззрившись на них с таким изумлением, будто встретили чертей прямо в лифте.

Они вышли, Марина себя оглядела. Арат усмехнулся. Пусть позавидуют.

Двинулись в самый конец коридора. Марина вела так уверенно, будто давно знала этот маршрут. На его вопросительный взгляд лишь пожала плечами. Слева в конце была незаметная дверь без номера и пояснительной таблички. Толкнула, с легким щелчком дверь открылась. Темнота. Марина вошла и втянула Арата.

В полнейшей темноте, пахнущей бытовой химией и тканью, он почувствовал ее руки на шее. Расстегнула бабочку, пуговицы рубашки быстро и осторожно размыкались. Потянулся к ней, но был остановлен. Его раздевали, быстро, чувственно, словно случайно поглаживая обнажающиеся участки кожи губами, пальцами и языком.

Хватка пальцев на лодыжке – послушно позволил снять туфли. Переступил кольцо брюк и белья, осторожно стянутых к полу. Остался совершенно гол, как младенец. Мучительно поежился, представив вдруг, как сейчас откроется дверь, и Марина вытолкнет его в коридор, посмеявшись. Она тут же ощутила смену его настроения. По спадающему ли накалу возбуждения, по напряженной позе или просто уже научилась?

Руки погладили вдруг его колени.

– Доверие, помнишь?

Да. Он помнил и не раз испытывал ее – доверяет ли? Позволит ли? Откроется ли? Только готов ли он сам к такому повороту проверок доверия? Выдохнул и улыбнулся – чуть криво, нервно, но в темноте все равно не видно.

– Где мои поцелуи, Малыш? Ты их мне обещала.

Цепочка поцелуев от самых колен, выше, выше. Влажная дорожка из прикосновений языка холодком ощутима на коже. Легкий укус на ключице, на шее. Руками Марина толкнула его, прижимая к холодной стене. Снова укус в подбородок, касание губами края рта. Кончиком языка обвела ребро нижней губы.

– Поцелуй – это секс. Те же правила, те же законы, – прошептала она ему прямо в рот. – Прелюдии, проникновения. Хочешь?

Он в ответ зарычал и не горлом даже, казалось – всем телом, вибрируя до самых пальцев ног. Его руки, до сих пор царапавшие стену, рванулись к Марине.

– Тс-с-с, – она вдруг исчезла, нырнув в темноту, – у нас тут сейчас мои игры.

Снова рык, так ее возбуждающий. Снова ее губы на его лице, будто исследуя его кожу, каждую складку и щетинку задев, приласкав и затронув. Он никогда и не знал, сколько там есть чувственных точек. Ловил ртом ее рот, убегавший, ускользающий, оттачивающий возбуждение. Губы снова на губах, ощупывают, словно зияющую рану целитель. Раздвигая языком, погружаясь все глубже, лаская, Арата имели, просто взяли бесстыдно одним только ртом, снова и снова даря наслаждение. Он думал, что знал о телесной любви почти все. А теперь вдруг открыл для себя поцелуи, как мальчик. Кружилась голова, он тянулся навстречу, пытаясь схватить, прижаться, а она ускользала. Снова уперлась руками, прижала плотнее к стене.

– Стой, – прервала эту оральную муку.

И снова дорожка вниз, и руки, гладившие его тело, месившие, будто тесто. Сегодня он ощущал себя ведомым. Впервые не партнером, не мужчиной, а учеником и мальчишкой.

Поцелуй живота, пальцы выводят на нем сложные узоры. Арат слышал, чувствовал по движению воздуха: Марина встает на колени. Что собирается делать? Наслаждение было таким же острым, как боль, и таким же внезапным.. Оно пронзало. Ее рот, только что терзавший его губы, монгол вдруг ощутил там, где мечтал их найти постоянно. С того самого раза, на яхте, где они еще только учились, открывая чувственный мир друг друга. Как же давно это было…

– Я скучала по этому вкусу… Ты сладкий.

От услышанного он застонал. И без того уже взвинченный и своими фантазиями, и танцем, и сценой у лифта, и всем, что тут было сейчас, Арат был на пределе. Никакой предохранитель не может сдерживать бесконечно. Это пытка…

Вдруг горячий плен ее рта обрушился на него, захватив целиком по самый край разума. Не удержался, не смог, положил руки ей на затылок и двинул бедрами вперед, погружаясь в нее до предела. Одного лишь движения этого ему хватило для того, чтобы взорваться. Как лавина сошла. Марина не отпустила, пресекая всякие попытки отстраниться. Вцепилась ему в ягодицы, массируя языком, обвивая губами, глотая. Потрясающая! Осторожно наощупь поднял ее, с сожалением выходя из горячего плена. Ему как всегда было мало.

Поймал ее губы, пахнувшие им так остро, повторяя ее урок "поцелуя, который как секс". Марина дрожала, одетая, упираясь ему в грудь сосками, твердыми, как камешки.

– Маленькая хулиганка.

Кивнула, снова прижимая всем телом его к той стене. Уже теплой.

– Какое восхитительное платье, – снова раздвинул его, будто занавес на трагической сцене.

Обе руки на груди, два соска между пальцев дуэтом впиваются в руки, словно прося: "Забери нас!"

– Такая горячая, – вспомнил пламя губ на стволе, обжигавшее, как жерло вулкана, вздрагивая от вновь нахлынувшего возбуждения. – Такая страстная – моя девочка.

Из его уст впервые прозвучало "моя" – утвердительно и уверенно. То ли признание, то ли призыв, никто из них еще не понял. Но Марина снова кивнула, соглашаясь, забывая, что он ее не видит. "Твоя". Не иначе.

Руки исчезли, мгновение спустя раздвигая подол снизу, этот путь они уже отлично знали. Секунда, и Марина, подхваченная ими, взлетела, успев лишь схватиться за твердую опору его шеи руками, повиснуть и, согнув колени, опуститься, нанизавшись на ждавший ее твердый ствол, будто на копье. Очень метко и мягко. Неудивительно – она была не просто готова, а вся в нетерпении. Ей показалось, что Арат не закончится в ней никогда. Пронзит до самого затылка. Глубже, глубже, до боли, до хруста! Медленно, раздвигая Марину, как створки устрицы. Разводя колени так широко, насколько вообще это было возможно. Порывисто вышел, заставив рычать ее, как совсем недавно он сам тут рычал. Его пальцы, державшие девушку под ягодицы, вдруг тоже продвинулись вглубь, пробегаясь по всем точкам ее женственности, словно по клавишам рояля, играя сонату любви. Их любви, только их. Ведь она же – его?

Марину выгнуло, точно натянутый лук. Гулкий стон прозвучал таким звуком, как будто бы все темное, что было в ней, взвыло. Вцепилась в плечи мучителя пальцами до боли, до судорог. Толчок – он выбивал из нее душу, словно шомполом из пушки. Точно поршень – медленно и жестоко. Особенно жестоко – покидая. С каждым разом она сиротела, не желая отпускать, не в силах расстаться. Казалось, у Марины отнимали целую ее половину. Он выходил на секунду весь, целиком, и замирал, словно прислушивался – позовет ли обратно.

– Останься, – выдохнула или просто так громко подумала?

И все изменилось. Вышел, развернул ее в воздухе, играя ей, как жонглер мячиком. Заставил упереться руками в ту самую стенку, пальцами гладя соски, схватил за волосы, намотав их на руку.

В шею прорычал ей, горячо и порочно:

– Остаться? Твоим?

– Да, моим, – сейчас между ними не было места для лжи. Только правда. Не было места для фальши – одно откровение.

Рука на спине оглаживает ее, словно кошку. Прогибает. Наполнил до самого края, до рамок возможных приличий, как игристым вином бокал. Ощутив на своих ягодицах горячий порыв его живота – зажала. Не пустит. Он понял, рыкнув ей в спину, подняв к себе, ладонью за шею, прижимая спиной. Затылок на его плече, выгнула гибкую спину. Мужские пальцы на трепещущей шее. Толчок, еще, еще, безумие! Танец в ритме шторма, их вечное танго. Удары, которые она принимала, как голодный зверь.

Из самых дальних уголков Марины поднимался торнадо. Втягивая в воронку вихря все лишние мысли и все размышления. Разметая ненужные фразы. Каждая клеточка тела пела, мощным многоголосьем сметая Марину-вчерашнюю. Неуклюжую, обычную, сомневающуюся в себе, и в нем, и во всем мире. Открывая Марину-возлюбленную. Аврору – Звезду. Марину-великолепную.

Безвременье, безумие! Оно захватило обоих, закружило, потянуло туда, вверх, вверх… Арат прижимал ее к себе как величайшее сокровище. Самое главное в своей жизни, самое нужное. Шептал на ухо что-то нежное на смеси всех ему известных языков.

– Миний хонгор, миний хайр.

Полыхнули зарницы, погасли. На Марину обрушился вихрь маленьких поцелуев, восторженных, милых, как бабочки.

Арат развернул ее к себе лицом, обхватил его ладонями и не мог оторваться. Сколько они стояли просто так – в объятиях друг друга? Вечность? Но пора было возвращаться в бренный мир.

Она одной рукой нащупала выключатель, зажгла тусклый свет в их убежище. Высокие стеллажи с постельным бельем, полки с бытовой химией и… совершенно голый Арат в поисках своей раскиданной одежды.

Большинство современных людей обнаженными выглядят комично. Несуразно и как-то обиженно. Соболь без одежды смотрелся куда как органично. Словно костюм или джинсы его просто крали. Только лицо было прежним. Безупречно сложен, без единого лишнего грамма, будто вылит из бронзы. Еще видна в нем мальчишеская юность, еще не развились в этом теле черты матерого зверя. Тугие мышцы перекатывались под тонкой кожей. Пучки крупных вен выдавали силу рук и ног. Небольшие ладони никак нельзя было спутать с женскими. Двигался он плавно и словно хищник – опасно.

Монгол был похож на оружие. Вечно заряженное, с намертво замкнутыми предохранителями, которые лишь ей удавалось сорвать – как сейчас, как сегодня.

Она любовалась, и он это видел. Нарочито медленно оделся, улыбаясь лишь уголками рта.

Взял за руку, молча поцеловал пальцы, прямо глядя в глаза.

– Мы уходим ко мне. И сегодня я тебя никуда не отпущу.

– Почему?

– Не смогу. Я ждал очень долго. Кажется, всю жизнь.

Молча кивнула.

Это была очень странная ночь. Ночь невыразимой, тончайшей нежности. Никогда еще оба они ничего подобного не ощущали. Засыпали, другу друга убаюкивая, о чем-то шептались, потом просыпались от мучительного желания ласкать и давать свою нежность другому. Прикосновения, тонкие, как кружева. Поцелуи, как сон. Кажется, этой ночью они занимались любовью. Если им это не снилось. Пели дуэтом одну эту песню, теплую, томную, сладкую. Длинную – в целую ночь. Уже завтра они проснутся опять совершенно другими. А сегодня – только эти двое в этом целом мире, только стихи поцелуев, сплетение тел и желаний.