27. Полет в никуда

Утро не могло быть простым. Позволив себе роскошь отсутствия в этом бренном мире, приходилось в него возвращаться. Болезненно. Там ждали недоделанные дела, не сказанные слова, озадаченные их отсутствием злые люди.

Они проснулись практически одновременно, с трудом расплетая руки и ноги, с еще большим трудом друг от друга отрываясь.

– Тебя уже потеряли? – его техника битый час как уже издавала всякие непристойные звуки, сигналя о всеобщей тревоге и все возрастающей в нем необходимости.

– Меня вчера хорошо прикрыли. Нас обоих. Анюта с Кирюхой – отлично сработавшаяся пара агентов прикрытия.

– И часто тебя прикрывают? – не смогла удержаться Марина, с трудом выползая с кровати в сторону душа.

– Постоянно. Какой же шпион без прикрытия? – Очень трудно было понять, где начинается шутка.

Маринин телефон лежал в ее номере. Уже через два часа – отъезд всей делегации. Нет, Георг не учинит ей семейный скандал и не опустится до разбирательств. Она это знала. Но видеть его ей сейчас не хотелось ни в какой роли. Условия контракта были соблюдены, никаких претензий быть не могло, и все же… Марина ощущала себя нашкодившей школьницей, прятавшей дневник с двойкой под ковриком. Неприятно и грустно.

Ее задумчивость не укрылась от Арата.

– Когда вы возвращаетесь?

– Через четыре часа самолет. Уже скоро.

– Вот как…

Он не хотел этого говорить, не имел на этот тон ни малейшего права и… точно имел. После всего того, что их теперь связывало. Можно разговаривать годами, ведя глубокомысленные беседы и ничего не сказать. А можно просто провести вместе ночь, просыпаясь в обнимку, и рассказать друг о друге все, без остатка, бессловесным языком одного только тела. И этой ночью они оба не лгали.

– Арат, – Марина стояла за его спиной, вытирая волосы и наблюдая в зеркало за тем, как он брился станком: весь мокрый и в пене. – Я работаю с Георгом по контракту. Ты должен понять.

– Я не сказал и слова.

– Я все поняла. Но иначе никак не могу. Эта работа дает мне не просто иллюзию независимости, она – мой единственный шанс ее получить. Еще учиться, получить повышение или найти хорошую работу. Не только моделью – художником, как я очень давно хочу. Если я нарушу контракт – неустойка все это похоронит.

Он слушал очень внимательно не перебивая. Продолжал бриться, нещадно резал кожу. Пена покрылась тонкими полосками крови. Снова кровь. С нее вчера они и начинали. Марина взглянула на его губы – припухли, искусанные ею вчера в лифте. Как метка.

– Мне тоже нужно выходить из подполья. Пока я не могу ничего тебе предложить, а это значит, что права голоса в этом вопросе вообще не имею, – вздохнул, вытираясь. Привлек к себе Марину, целуя в висок. – У тебя все получится. Ты очень сильная и очень смелая, Малыш, миний хайр.

Молча собрались. Девушка выскользнула из номера, к себе спустилась по лестнице, не привлекая внимания жильцов "Националя" и не оглядываясь.

Очень быстро переоделась, аккуратно упаковав свое платье, так понравившееся Арату, просмотрела сообщения в мессенджере и в телефоне. Ничего необычного, ее все потеряли. Отговорится мигренью, эту ее болезнь все окружавшие давно уже выучили.

Собрала документы, подхватила рюкзак – пора было выходить, на парковке гостиницы всю их группу ожидал микроавтобус. Подошла к зеркалу у выходной двери номера взглянула и обомлела. Вид у Марины был… Да уж, затраханный. Засосы на шее, обкусанные губы и неимоверно довольное лицо абсолютно удовлетворенной самки. Быстро достала свой тонкий бордовый кашемировый свитер со стойкой по самые уши, заплела две косы. напудрила лицо самой светлой своей пудрой – придавая себе почти болезненную бледность. В дверь постучали. Ну конечно же, преданный Серж явился выразить озабоченность хозяина. Бежит она уже, бежит! Кинула последний взгляд на свой номер. Вздохнула. Прощай, "Националь", теперь и в России будет то самое место, где Марину любили. Пусть только лишь одну ночь, зато – как! Как никогда и никто. Исправлять ничего не хотелось, хотелось об этом моменте помнить всю свои жизнь. Положить в личную копилку памяти и в самые трудные моменты доставать, вспоминая, так чтобы согреться.

Георг скользнул по ней лишь глазами. Он не выглядел раздраженным или сердитым, обычное выражение лица, никакого полыхания взглядов. Разве что грусть.

Они улетали его самолетом, и сразу же после посадки Марина ушла в другой конец гостевого салона. Говорить не хотелось. О чем? Это Сержа она еще как-то могла обмануть, не Георга. Тот сразу все понял.

А мужчина грустил, сидя у иллюминатора и наблюдая за облаками под крылом его лайнера. Он снова попался.

Как это у русских? "Наступать на грабли" – в этом умении Георг преуспел. Заигрался в Пигмалиона и не заметил, как ускользнула из рук Галатея – Марина.

Когда-то, закончив финальный скандал со своею женой в день, когда они сказали друг другу все то, что между мужчиной и женщиной может говориться лишь раз – только в самом конце их сказки – он дал себе слово. Не делать этих ошибок больше никогда, не впускать в себя женщин, давая им возможность наносить столь глубокие раны.

Они с Анной друг друга любили. Очень сильно, неизгладимо и самоотверженно. Неизлечимо. Их история началась так давно…

Еще тогда, когда Георг еще не был королем этой огромной империи денег и власти. Был просто нескладным мальчишкой, любознательным и застенчивым. С детства знавшим, что ничего, кроме работы на того монстра, ему в этой жизни не светит. Он, казалось, родился, придавленный этой плитой ответственности. Никуда не деться, не спрыгнуть с этой лодки. Всем должен. Роскошь свободы ему не доступна. Он остро завидовал курящим в подворотнях сорванцам. Он не мог даже рубашку надеть недостаточно пафосной марки.

И завидовал деду, сдавшему все дела и женившемуся на "распущенной русской старухе", сразу потребовавшей упомянуть ее в завещании. Все это знали, все родственники были единодушны в отношении к "этой вот русской". И только Георг прочитал завещание. Он же – юрист. А в этом злосчастном документе та удивительная женщина заставила деда написать очень странную фразу: "Звезде всей души моей Елене завещаю любовь и право быть похороненной рядом." И больше ни цента. За одно только это Георг был готов содержать ее до конца жизни. Удивительная женщина. Это она ему сразу сказала в ответ на рассказ о Марине:

"Дай ей просто любовь, и она будет счастлива. Если будешь пытаться лепить из нее свою Анну – эта птица улетит от тебя, едва встав на крыло".

И как в воду глядела. Только вот дать любовь он не мог. Это роскошь ему не принадлежала.

Не сдержался – лепил, приручал к мужским рукам, как дикую кошку. Поначалу она вздрагивала от каждого прикосновения. С огромным трудом привыкала к мысли о том, что ласка может дарить наслаждение. Что лежащая на колене рука – предвкушение. А когда вдруг он сам ощутил, что привязывается непростительно крепко, пришлось отсекать себя от Марины. Мучительно-больно. Он не мог позволить себе эту слабость. Или просто лишь струсил? Боясь снова услышать все то, что сказала когда-то любимая? Что же они с ней наделали… Как же могли?

Сам виноват. Как бы ему не хотелось винить эту девочку, как бы не злился, но думать иначе было бы и вовсе малодушно. Только он.

С того самого мига, как остановил свой порыв бросить все, ее просто обнять и удрать на край мира, дав себе быть откровенным с собой. Когда ввел расписание встреч. Для себя, себе запрещая и любить, и отдавать себя ей полностью, и позволять ей дарить себе радость. Все лишь только сам. А теперь оптимальным решением будет ее отпустить. А себя как отпустить? И внезапно пришла ему в голову невероятно простая мысль. Он вдруг вспомнил фразу Марины о жене, сказанную тогда в ресторане. А ведь девочка очень права.

Невозможно права, и он знает, что делать…

Марина ожидала от этого полета чего угодно, но только не покоя.

Загрустивший Георг вдруг улыбнулся ей, очень светло. И… ушел. Спустя пару минут подошел стюард, напомнив Марине, что спальня готова, и она может пойти отдохнуть. Согласилась, доползла до кровати. На подушке лежала записка:

"Спасибо". Почерк Георга. О, только не это, снова загадки. Не хочет, не может, не будет.

Положила голову под подушку и уснула придавленная усталостью последних дней. Без снов и без мыслей.